Первоначало с позиции Бэкмологии

24 Мая 2019

Ущербная жизнь потребителя «крутится» вокруг вариаций двух вопросов: «как достать денег», «как выгоднее и с удовольствием их потратить». Пожалуй, это самый счастливый человек, поскольку для него не существует вопроса о смысле жизни. Но далеко не у всех получается стать «классическим потребителем». Оказывается, в социуме даже столь ущербный статус надо завоевать. Придумать новую схему потребления – верный способ получить свое «место под солнцем». Лучше всего это получается у тех, кто не поражен болезнью узости мировоззрения. Именно философия помогает расширять границы познания и придумывать, чем можно вновь порадовать изощренного потребителя. Недаром Эмпедокл не только ожидал от философии ответа на запросы ума, но и искал в ней общего руководства для жизни как внутренней, так и внешней. Философия, по мнению Эмпедокла, должна дать власть над природой и личное счастье.

Философствование немыслимо без постановки вопроса о первоначале. Философская проблема бытия возникает как необходимость обрести отправную точку отсчета в процессе освоения (познания) мира. Если Архимед ищет точку опоры, чтобы земной шар перевернуть, то философы античности заняты поиском первоначала мира, того основания, которое высвечивает определенность многообразия мира, является предпосылкой познания конкретного процесса, явления, вещи; обеспечивает возможность проникновения в их сущность. По Канту в самой чистой мысли заключается первоначало всякого познания. Она сама не только оформляет, но целиком производит свой предмет, она вносит единство в познание, а множество ей дано извне.

Бэкмология предлагает свою схему первоначала. В кратком изложении эта схема выражается в следующем.

Первоначало – как мысль, идея – есть система классов (шаблонов). Помимо первоначала есть энергетическая субстанция. Создание экземпляров (инстантинация) классов в энергетическом выражении есть материальное. Экземпляры есть сознания, функциональность которых закодирована языком. Метаязык первоначала порождает языки сознания. Сознания образуют композиции, способные определять свои языки конструирования и коммуникации.

Материальное является протоколом активности первоначала на субстанции. Сознание есть отражение протокола; у сознания есть мысли (идеи) насчет созданных первоначалом явлений-экземпляров, посредством этих мыслей оно организует взаимосвязь экземпляров, т.е. порождает новые конструкции. Фактически сознание определяет свои классы, инстантинируемые на основе уже имеющихся экземпляров – происходит расширение протокола. Экземплярами классов первоначала являются энергетические образования, экземплярами классов сознания становятся композиции (конструкции) энергетических образований, а также уже созданные композиционные экземпляры. Сознание функционирует исключительно на энергетическом поле, но его базовые мысли порождает первоначало, которое инстантинирует механизм мышления.

Первоначало не имеет доступа к экземплярам, его классы определены в однозначных терминах. Протокол активности первоначала на субстанции может интерпретироваться только созданными сознаниями. Первоначало определяет иерархию «задач» сознаниям; решение «задачи» означает, что сознания достигли определенного уровня развития и способны решать очередные «задачи». Эволюция – это процесс решения сознаниями «задач» первоначала.

Познание мира – это расшифровка протокола активности первоначала. Поскольку этот протокол расширяется функционированием материального, к задаче познания относится отделение первичного протокола, созданного первоначалом, от вторичного, создаваемого материальным. Фундаментальная наука сфокусирована на определении критериев такого отделения.

Познание мира происходит в деятельности (конструировании). Создавая вторичный протокол, сознания пытаются отыскать закономерности своего функционирования. Считается, что первичный протокол раскрывается через постижение закономерностей. На самом деле другого пути здесь просто нет. Медитация, выход за границы всякого чувственного – это лишь способ подавить бытовые сиюминутные мысли, но знание само по себе, без опыта не проявляется – просто не существует «чистого» знания. Классы первоначала инстантиируются, и в этом есть проявление основ бытия. Классы сознания также инстантиируются, и в этом есть проявление сущности бытия. Только через инстантиацию постигается сущность всякого класса. Пока экземпляр не создан, класса фактически не существует, есть только недооформленная мысль. Другими словами, сознание создано как активность, и только через свою активность оно способно постигать сущность бытия.

Управление – наиболее очевидная активность сознания. Знание приобретается через опыт. То первичное, что есть в сознании, направлено на приобретение опыта. Опыт дает понимание, в каком направлении следует идти дальше. Первоначало создало сознание с определенной целью. Эта цель неизвестна сознанию. Можно предположить, что сознанию не требуется постигать классы первоначала, ведь воспользоваться ими оно все равно не сможет. Важно понять, какие базовые классы нужны сознанию, чтобы управлять миром, ибо в управлении раскрываются возможности сознания. Если сознание достигнет совершенства в управлении, оно сможет понять, нужно ли было к этому стремиться. То есть путь к постижению внешней цели лежит через определение и достижение внутренних целей. Какая-то из них может совпасть с внешней целью, и тогда сознанию откроется план первоначала. Почему откроется? Потому что только достижение истинной цели раскрывает сущность плана, план становится понятен только тогда, когда он реализован. Если управление не является истинной целью, то это станет понятным не раньше, чем потенциал управления будет исчерпан. Постановка новых целей – это раскрытие новых возможностей сознания, что потребует новых базовых классов. Пока о подобной постановке вопроса не может быть и речи, ведь человечество лишь подступается к решению задач управления.

Вопрос о первоначале первоначала не может ставиться, ибо первоначало конкретно и единственно. То есть если и существует класс, порождающий первооснову, то он будет синглтоном (Singleton – порождающий шаблон проектирования, гарантирующий, что в приложении будет единственный экземпляр).

Почему конкретная первооснова порождает сознания с неконкретными мыслями? Причина неконкретности – в наличии множества экземпляров сознаний. Конкретность первоосновы разворачивается в неконкретность результатов ее активности. Такова идея дизайна!

Созданный мир – это мир решаемых задач. Первооснова задает именно мир с многообразием форм и явлений. В нем определенность существования экземпляра соседствует с неопределенностью множества окружающих его экземпляров. Таким образом, причина неконкретности – в необходимости справляться с многообразием. На помощь в различении приходят абстракция и обобщение, а среди создаваемых классов появляются абстрактные классы, из которых можно порождать только классы, но никак не экземпляры.

Эмпирическое и теоретическое. Наиболее важными уровнями науки являются эмпирическое и теоретическое познание. Эмпирическое познание – это познание на уровне чувств – эксперимент, наблюдение, описание. На данном уровне знание фиксируется с помощью органов чувств – зрения, слуха, обоняния, осязания. На ступени эмпирического познания воспринимаемое подвергается первичному осмыслению: выявляются внешние особенности предмета или явления; фиксируются некоторые закономерности (например, что чашку с чаем нельзя выпускать из рук, а следует осторожно ставить на какую-либо поверхность). Помимо собственно «чувств», таким образом, на этом уровне работает и разум (мышление), но разум, оперирующий почти исключительно чувственными образами, непосредственно синтезирующими ощущения, восприятия и представления. Рациональное мышление, имеющее форму понятий и суждений, на эмпирическом уровне не выходит за пределы чувственных образов и работает только с ними.

Некоторые философы считают эмпирический уровень мышления единственно истинным. Их называют эмпириками. Эмпирики обычно не отрицают, что имеются и более сложные формы мышления, но сомневаются в их достоверности. Например, английский эмпирик Дж. Локк считал, что человеческая душа подобна чистой доске, не содержащей при рождении ребенка ни одной идеи, но заполняемой в процессе жизни ощущениями и восприятиями. Разум у Дж. Локка – лишь механизм создания из этих ощущений и восприятий различных комбинаций, в которые разум ничего не добавляет. Разум, по этой логике, в принципе не способен создать ничего нового и потому не нуждается в специальном изучении.

Противоположной точки зрения придерживаются так называемые «рационалисты». Рационалисты относят чувственное знание (отражение) к недостоверному, тёмному. Значение чувственности в познании ими зачастую вообще отрицается. Древнегреческий философ Зенон приводил такой пример: одно зерно при падении не производит шума, а мешок зерна – производит. Значит, – он делал вывод – хотя бы в одном случае чувства ошибаются. Чувства безусловно ошибаются и оценивая состояние ложки в тонком стакане с чаем и она вопреки очевидному опыту кажется изломанной. Таких примеров можно привести значительное множество. Следовательно, чувствам верить нельзя. Рационалисты утверждают, что верить можно только разуму.

Объясняя возникновение мыслей (основных единиц мышления), рационалисты прошлого нередко говорили о наличии у человека «врожденных идей». Лейбниц сравнивал сознание с глыбой мрамора, в которой прожилки намечают фигуру будущей статуи. Скульптор, работая с глыбой, «отсекает все лишнее». Примерно также работает и мышление: в процессе познания разум выбирает из массы ощущений лишь то, что необходимо для решения познавательной задачи, решение которой разум предвидит, не нуждаясь для этого в чувственных раздражителях. Чувства по логике рационалистов нужны в познании лишь для обоснования и подтверждения уже готовых идей. К формуле эмпириков «Нет ничего в разуме, чего не было бы в чувствах» они добавляли: кроме самого разума». С точки зрения рационалистов чувственность – лишь толчок и дополнительное обоснование для деятельности врожденных идей.

Кто прав? Пожалуй, истина – в золотой середине: все знания имеют чувственное происхождение, но разум – нечто гораздо большее, чем простая комбинация ощущений и восприятий. Чувства – начальная ступень познания. Однако одного чувственного опыта для мышления недостаточно: чтобы познание было истинным, надо знать не только внешние особенности познаваемого явления или предмета, но и выявить его внутренние отношения, свойства и закономерности. То есть надо осуществить процедуры анализа, синтеза и обобщения, а также – создать особые конструкции, которые закрепят выявленные отношения и свойства во времени в виде понятий.

Познание мира не сводится только к восприятию предметов и явлений, их чувственному отражению. Познание означает выявление в отражаемых предметах или явлениях некоторых существенных признаков, на основании которых строится модель данных предметов или явлений. Моделировать действительность необходимо потому, что мысль о предмете не являясь самим предметом, требует точной фиксации во времени тех характеристик и признаков предмета, которые выявлены мышлением на данном этапе для того, чтобы в дальнейшем уточнять или изменять их в ходе познания. Мысленная модель отображаемого предмета, зафиксированная в слове, называется понятием.

Понятие – это форма, позволяющая общепонятным и логически достоверным образом отобразить в мышлении (и, соответственно, в общении с себе подобными) выявленные связи и отношения. В реальном мире не существует ни «человека вообще», ни «стола вообще», ни «двадцати восьми», ни многого другого. В реальности существуют конкретные люди, конкретные столы или количественные отношения. Отвлечение (игнорирование) от несущественного и акцентирование существенного позволяет мышлению при помощи лексических единиц (слов или словосочетаний) сформулировать имеющиеся впечатления и представления емким и лаконичным образом.

Чувственное и рациональное связаны между собой в понятиях и исторически, и логически. Понятия всегда «осмысленны» и в них наличествует социальная оценка. При этом понятия как логическая форма мысли всегда используются в познании в неразрывном единстве с данными чувственного опыта, анализируя и обобщая его.

Обобщение (абстрагирование) на уровне чувственного отражения позволяет группировать (классифицировать) существенные внешние признаки предметов и явлений: красные, круглые, тяжелые, большие или маленькие и т.п. При этом исторически формирование понятий осуществляется в направлении отсечения все большего количества малосущественных деталей и расширения на этой основе множества описываемых предметов или явлений. Так, известно, что в так называемых «первобытных» сообществах в языке зачастую отсутствуют понятия, обобщающие в единое слово или словосочетание, отображающие наиболее изученные и освоенные предметы или явления. У многих народов Севера существуют десятки слов для обозначения снега, которые можно было бы перевести как «снег влажный», «снег хрустящий», «снег колючий», «снег пушистый» и т.п., но отсутствует общее понятие «снег»; этнографы фиксировали у арабов несколько десятков слов для обозначения верблюда, но так и не нашли общего понятия «верблюд». Иными словами, исторически понятие «дерево» появляется раньше понятия «лес». И фразеологизм «Из-за деревьев не видеть леса» призван подчеркивать «младенческую стадию развития мышления» у личности, поскольку только после формирования навыка обобщения человек способен системно организовывать свое поведение. На основе чувственного обобщения предметы или явления группируются мышлением по сферам практического опыта: слесарный инструмент, предметы для рисования, садовый инвентарь, посуда и т.д., что позволяет человеку в конечном итоге более экономно и эффективно ими пользоваться. Это сложные процедуры, которым человек обучается обычно без необходимости осознания технологии обучения.

Еще сложнее (но также в связи с практическим опытом) происходит образование абстракций по внутренним существенным признакам. Например, для того, чтобы найти причину разных темпов и даже направленности развития целых стран и народов необходимо выявить «базисное понятие», в сравнении с которым можно будет проанализировать историю изучаемых стран и построить прогноз на будущее. В качестве такого базисного понятия может быть признаны категория «стоимость», «ценности», « менталитет» и др. В зависимости от избранного основного понятия будет строиться и вся логика обоснования исторической специфики анализируемых стран. Например, К.Маркс начинает свой главный труд «Капитал» с рассмотрения товарного производства, которое с позиций понимания труда как главного источника стоимости по К.Марксу признается главным фактором формирования общественных отношений.

Избрание понятия «стоимость» в качестве базового предопределяет объяснение общественных отношений прежде всего как результата товарного производства, в результате которого происходит обмен товарами. Товар при этом есть вещь (сапоги, ткани, машины), которая обладает признаком полезности и служит удовлетворению потребностей человека. Полезность вещи составляет потребительную стоимость товара. Потребительная стоимость реализуется в процессе потребления вещи, ее свойства чувственно воспринимаются. Вместе с тем товары обязательно обмениваются друг на друга: обмен товаров есть приравнивание их друг к другу. Например, одни сапоги можно обменять на 2 юбки, что выражается в равенстве» 1 пара сапог = 2 юбкам». Отождествление разнородных товаров возможно потому, что они обладают чем-то общим и это общее лежит вне сферы потребительной стоимости – сапоги есть нечто иное, чем юбки или, скажем, сахар. Общим у них является только то, что все товары создаются в результате труда. Но ведь и труд существует в разных формах – построить дом или машину, добыть жемчужину со дна моря или перевезти груз на некоторое расстояние – весьма различные и по сложности, и по результатам занятия. Общим у них является то, что в процессе любой деятельности осуществляются физические и/или финансовые, интеллектуальные, материальные и т.п. затраты. Затраты на деятельность осуществляются при любой работе, но в процессе труда затраты способны принести доход, что может быть зафиксировано формулировкой закона стоимости, а на его основе – закона прибавочной стоимости.

Абстракции этого порядка также возможны только на основе чувственного опыта, но они есть результат обобщения ненаблюдаемых признаков, результат отвлечения от наглядных признаков.

Для уяснения сущности абстракций поставим такой вопрос: почему, если с листа ватмана стереть рисунок, на нем ничего не остается? Исчез образ. Исчезли детали, из которых формировался образ. Но почему же, если мы забыли («стерли») чувственные признаки предмета (например, какого цвета, формы, размера был автобус, на котором мы ехали) в сознании все равно наличествует знание того, что из себя представляет предмет («что есть автобус»)?

Дело в том, что абстракция – это не ликвидация результатов чувственного познания, а его продолжение на уровне мышления. Скажем, нам нет нужды представлять, кто, куда и почему падает, если нам необходимо употребить слово «падение», мы и так это знаем на уровне мышления.

Формирование абстрактных понятий и исторически, и у отдельной личности происходит при помощи процедур анализа и синтеза воспринимаемого. Анализ состоит в мысленном разложении предмета или явления на составные части, синтез, напротив, есть мысленное воссоздание целостности объекта. Анализ и синтез всегда связаны с практикой: любой предмет обладает практически бесконечным количеством элементов и именно практический опыт определяет направление нашей аналитической и синтезирующей деятельности, формируя своеобразный познавательный фильтр, при помощи которого происходит систематизация информации о предмете по критериям значимости – малозначимости, существенности – несущественности, полезности – вредности и т.п. В противном случае мы разлагали бы предмет или явление на элементы до бесконечности: начиная от формы, физических свойств, кончая эстетическим и научным содержанием. Синтезировать впечатления о предмете нам попросту не хватало бы времени и системности – элементы целостности воспринимались бы хаотично и аморфно.

Между тем, на практике, любой здоровый человек, даже на уровне обыденного мышления, в норме оценивает любой воспринимаемый предмет достаточно целенаправленно и системно. Человека, например, можно определять как понятие (изучать) и со стороны его физиологии, и в отношении его социально обусловленных качеств, и в направлении его анатомической специфики, и как представителя общественных отношений. Именно практическая деятельность и практические потребности направляют наше познание на главное, существенное в значимых предметах или явлениях.

Абстракции неотделимы от знаков, языка, речи. В природе, например, нет ничего такого, что мы называем словами «бегать» или «бег»; «петь» или «пение», «любить» или «любовь». В природе нет действий, отдельных от предметов, которым они присущи. В человеческой реальности действия и предметы могут существовать различно друг от друга. Более того, в человеческой реальности существуют абстракции разного рода.

В познании используются абстракции отождествления, когда мы ищем признаки, объединяющие ряд предметов, например, «одежда». Применяются так называемые «изолирующие абстракции», выделяющие (абстрагирующие) отдельные свойства предметов, например, – «белизна». Существуют абстракции идеализации, с помощью которых отсеваются существенные для данного предмета или явления, но ненужные для решения конкретной проблемной ситуации детали или свойства. Например, на школьных уроках физики часто решают задачи из области механики, в которых не учитывается сила трения. Известные математические задачи «Из пункта А в пункт Б....» практически никогда не учитывают закономерные для практики задержки в движении. Но и математические абстракции «идеализации» в конечном итоге используются для практических измерений, создания технических систем и удовлетворения других насущных нужд человека.

Переход мышления к абстракции совсем не означает, что сознание начинает функционировать в сфере « чистых мыслей», не обремененных чувственностью. Так, слово «колокольчик» помимо сопонимания будит в разных людях разные образы – у кого-то луга и цветов, у кого-то – школьной переменки. И это закономерно, ибо в чувственных ассоциациях проявляется единство мышления с практикой, а через нее – со всем миром объективного. Так, феноменальная память российского журналиста Шершевского, способного на долгие годы запоминать бессистемные наборы 30-40 слов с одного прочтения или прослушивания, базировалась на том, что он переводил эти слова в систему зрительных образов. Анализ немногочисленных ошибок Шершевского демонстрирует, что наглядные образы в ряде случаев могут затруднять мышление: например, слова «коса» или «ручка» имеют множество значений и потому их понимание через зрительный ряд затруднено. Дело в том, что чувственные образы всегда индивидуальны, наделены личностными смыслами. А смыслы и значения понятий совпадают далеко не всегда.

Значения понятий – это их смыслы, прошедшие проверку временем и социальными контекстами. Значения понятий одинаковы для всех. Смыслы в большинстве своем индивидуальны. Чем развитее мышление, тем большим количеством значений оно оперирует. Именно поэтому наука как система понятий требует значительной эрудиции и специальным образом сформированных навыков абстрактного мышления, на основании которых возможно уяснить и выразить сущность предметов и явлений общезначимым образом.

Чувственно-наглядный уровень мышления, который исторически предшествует абстрактному мышлению, необходим преимущественно для осмысления гуманитарной проблематики. Точные науки требуют развитых навыков абстрагирования и обобщения. Обобщение – это сведение первичных абстракций в новое, единое целое на основе мыслительной операции синтеза. Эта функция мышления также развита у различных людей в разной степени. В максимальной степени она бывает востребована при решении многофакторных задач повышенного уровня сложности – при выявлении и формулировке законов и всеобщих базовых понятий.

Фактически каждая наука имеет ключевые понятия: в математике это «число»; в физике – «поле» и т.д., на основе которых строится ее теоретическая система. Имеет собственную понятийную систему и философия, ключевые понятия которой отличаются наиболее высоким уровнем всеобщности.

Логика. Там, где царствует абстракция и обобщение, средством первой необходимости становится логика. Именно благодаря логике многообразие получает некоторую упорядоченность. Вопрос о возможности познания есть вопрос не о психологических его условиях, а единственно вопрос о его необходимых логических предположениях или предпосылках.

Но логика, примененная к неверным основаниям, приводит к ошибочным теориям. Философам хорошо известны проблемы познания мира. При неверных основаниях логический вывод приводит к неверным умозаключениям. Наиболее яркий пример – наделавшие много шума апории Зенона (апория – вымышленная, логически верная ситуация – высказывание, утверждение, суждение или вывод, – которая не может существовать в реальности):

Ахиллес и черепаха. Допустим, Ахиллес бежит в десять раз быстрее, чем черепаха, и находится позади нее на расстоянии в тысячу шагов. За то время, за которое Ахиллес пробежит это расстояние, черепаха в ту же сторону проползет сто шагов. Когда Ахиллес пробежит сто шагов, черепаха проползет еще десять шагов, и так далее. Процесс будет продолжаться до бесконечности, Ахиллес так никогда и не догонит черепаху.

Здесь и в следующей антимонии предполагается, что пространство и время не имеют предела делимости.

Дихотомия (по-гречески: деление пополам). Чтобы преодолеть путь, нужно сначала преодолеть половину пути, а чтобы преодолеть половину пути, нужно сначала преодолеть половину половины, и так до бесконечности. Поэтому движение никогда не начнется. Другими словами, движущееся тело никогда не достигнет конца пути, потому что оно сначала должно дойти до середины пути, потом до середины оставшегося пути, потом опять до середины остатка и т.д. – таким образом, прежде чем дойти до конца пути, тело должно пройти бесконечное множество середин, а это потребует бесконечного времени.

Летящая стрела. Летящая стрела неподвижна, так как в каждый момент времени она покоится, а поскольку она покоится в каждый момент времени, то она покоится всегда.

Вот еще одна антиномия Зенона. Если допустить существование многих вещей, то окажется, что: 1) вещей конечное число (тезис) и 2) вещей бесконечное число (антитезис). Ход аргументации сводится к следующему Тезис: Если существует множество вещей, то их столько, сколько есть, не больше и не меньше. Следовательно, они существуют в определенном (ограниченном) количестве. Антитезис: Если вещей много, то их должно быть бесконечное число. В самом деле, допустим существование только двух вещей. Между двумя вещами необходимо должна лежать какая-либо третья вещь, их разделяющая, между последней и первыми опять новые вещи, и так далее до бесконечности. В противном случае, две смежные вещи слились бы в единство, образовывали бы одну вещь (а не две). Таким образом, двух не существует без трех, трех без пяти, пяти без девяти и так далее до бесконечности (так как число разделяющих вещей оказывается равным бесконечному ряду 1,2,4,8,16 и т.д.).

Против пространства Зенон дает и специальное доказательство. Все существующее находится где-нибудь, то есть в пространстве. А если так, то и само пространство, чтобы существовать, тоже должно находиться где-нибудь, т.е. в другом пространстве. Это второе пространство в свою очередь должно находиться в третьем пространстве, третье в четвертом и так далее. Таким образом, получим пространство пространства и т.д. до бесконечности. Следовательно, приходится или признать бесконечное число пространств, заключенных одно в другом, или же совсем отрицать существование пространства.

Поставленные Зеноном проблемы заставили более пристально вглядываться в понятия, связанные с пространством и временем. Так, Аристотель полагал, что пространство и время не состоят из некоторого числа отдельных точек и моментов, но представляют собой особый тип сущего – нечто непрерывное, или, как еще говорят, континуум (лат. continuum – непрерывное). Пространственные и временные отрезки в действительности делимы до бесконечности, но делимы лишь потенциально, в том смысле, что любой отрезок можно разделить некоторой точкой, то, что осталось, тоже можно разделить, и т.д., но невозможно в какой-то момент реализовать бесконечное количество делений, – точно так же, как всякий раз возможно продлить имеющийся отрезок на некоторую величину, но нельзя считать бесконечное число таких продлений уже реализованным. Невозможно иметь в наличии бесконечную прямую, и нельзя сказать, что на отрезке уже находится бесконечное количество точек. Вот если бы в апории дихотомии (деления пополам) идущий человек каждый раз, проходя середину очередного отрезка, останавливался бы, отмечая эту середину, – тогда его движение не было бы непрерывным и он никогда бы не смог пройти весь отрезок. Эта апория основывается на двух постулатах: во-первых, пространство континуально; во-вторых, движение есть процесс перехода тела из одной точки пространства в другую, соседнюю. Однако эти два условия несовместимы. В континуальном пространстве для данной точки не существует непосредственно следующей, ведь между любыми двумя сколь угодно близкими точками всегда расположено бесконечное число точек. Поэтому движение, если его понимать как переход из одной точки пространства к следующей, в принципе невозможно.

Аристотель ошибку доказательства видит в допускаемой предпосылке, что время слагается из отдельных неделимых моментов, между тем как, на самом деле, время – величина непрерывная. Решение Аристотеля было принято многими математиками: с подобными соображениями связано и разграничение Евклида между прерывными числами, с одной стороны, и непрерывными величинами, с другой стороны. Тем не менее, на этом рассмотрение бесконечности в математике не закончилось: так, уже в XIX в. Г. Кантор развил теорию множеств, позволявшую рассматривать отрезок как бесконечное множество точек. Такое рассмотрение позволило открыть новые ценные результаты, а также поставить новые интересные проблемы, связанные, в частности, с некоторыми противоречиями, содержащимися в теории бесконечных множеств.

Ошибки в рассуждениях о первоначале приводят к «дурной бесконечности». Вот ее возможные примеры:

  • основа основы
  • пространство пространства
  • двигатель движения
  • причина причины
  • организация организации.

 

О первоначалах нам ничего неизвестно, поэтому, пытаясь отыскать непротиворечивые схемы организации, приходится экспериментировать с разными кажущимися общими (предельными) понятиями (бытие, сущее, непрерывность, информация, память и т.д.). История философия полна доказательств истинности разнообразных первичных схем организации мироздания. Все они строятся на базе логики, и той же логикой они опровергаются. Существуют даже попытки доказать невозможность общей теории познания, поскольку обосновывать познание познанием невозможно, а любая другая предпосылка познания, естественно, не может служить его логическим обоснованием, ибо должно быть доказано, что эта предпосылка истинна.

Для тех, кто склонен видеть в начальном периоде истории мысли лишь историю заблуждений, изучение его может представить интерес с другой точки зрения. Так, С. Глинка, следуя Кондильяку, пишет: «По-видимому, заблуждения ума человеческого едва ли достойны внимания. И в самом деле, для чего в сих исследованиях терять время, которое бы можно употребить для приобретения истинных сведений?.. Познавать мнения для одних только мнений есть самый ничтожнейший предмет». Но далее он указывает, какое положительное значение может иметь изучение этих «мнений»: «Ими заниматься должно так, как мореходец поучается кораблекрушениями предшественников своих... Не зная, как прежде нас рассуждали, мы бы начали рассуждать худо... Предложив начертание различных мнений, я доставлю вам в несколько дней опыт многих веков» (С. Глинка. История ума человеческого от первых успехов просвещения до Эпикура, 1804, стр. 11.). Подобный же взгляд на изучение древних мыслителей высказывает Г Майер: «По-видимому, почти закон человеческой природы – что она находит истину лишь после того, как ею будут исчерпаны все заблуждения». Только с этой точки зрения, по его мнению, можно правильно оценить связь между прежней работой мысли и современной.

Истина едина, но бесконечны исторические формы ее обнаружения, всегда неизбежно несовершенные.

Развитие всех наук протекает в условиях возникновения множества новых идей, многие из которых оказываются ошибочными. Рождаются и умирают десятки, а то и сотни теорий, бывает, что новые данные опровергают ранее сложившиеся убеждения. Нередки случаи, когда на этих убеждениях покоилось стройное здание данной науки. Лишенное их, оно рассыпается, как карточный домик, а на его месте начинает возводиться новое здание. Так в драматических столкновениях, среди которых изредка вспыхивают гениальные открытия, кропотливым трудом десятков поколений исследователей создается и модернизируется здание той или иной науки.

Но из всего всеобщего процесса есть одно парадоксальное исключение. Существует теория, построенная одним человеком и практически сразу, которую никто не пытался критиковать или опровергать. Ее лишь уточняли и модернизировали. И хотя со времени ее создания прошло уже значительно больше двух тысяч лет, она по-прежнему занимает почетное место в науке. В средние века автор этой теории пользовался такой популярностью, что его наверняка бы причислили к святым, если бы он не родился за четыреста лет до рождения основателя этой религии.

Это исключение – силлогистика, созданная гениальным мыслителем древности Аристотелем. На протяжении многих столетий силлогистика была единственной моделью дедуктивных рассуждений. В этом смысле она сыграла исключительную роль в становлении всех наук вообще, ибо стала для них методологией научного мышления.

Аристотель и его современники уже знали, что существует, по крайней мере, три типа рассуждений: от общего к частному, от частного к общему и от частного к частному. Идея первого типа рассуждений основывалась на том явном для людей положении, что если общее утверждение верно, то должно быть верными и частные утверждения, определяемые этим общим рассуждением. Именно такого типа рассуждения и называют дедуктивными.

Два других типа рассуждений с точки зрения истинности вывода куда менее ясны. Рассуждения от частного к общему отражают наш путь постижения окружающего мира и нас самих в нем. Общие утверждения возникают на пути обобщения частных, отражающих совокупность наших единичных опытных фактов. Такие рассуждения называются индуктивными. Истинность общего результата таких рассуждений для людей становится очевидной, если частных утверждений, подтверждающих этот результат, довольно много, а опровергающих утверждений нет. Еще более сложная ситуация складывается при переходе от одних частных утверждений к другим частным, как-то связанным с исходными. Здесь человеческая интуиция в оценке истинности результата почти бессильна. Такие рассуждения, которые мы будем называть правдоподобными, лежат где-то на границе между допустимыми и недопустимыми формами человеческих рассуждений.

Исходя из этих соображений (не по форме, конечно, а по существу) Аристотель выбрал для формализации именно дедуктивные рассуждения. Хотя и в область индуктивных рассуждений Аристотель внес определенный вклад, но он, конечно, не может сравниться с тем, что удалось сделать этому философу в области дедуктивных рассуждений.

Зафиксируем два положения, связанные с работой Аристотеля:

1. Исходные посылки рассуждения являются истинными;

2. Правильно применяемые приемы перехода от посылок к другим вытекающим из них утверждениям и из посылок и ранее полученных утверждений к новым вытекающим из них утверждениям должны сохранять истинность всех получаемых утверждений, т.е. истинные посылки порождают только истинные следствия.

Именно это свойство силлогистики Аристотеля, как со временем стала называться созданная им система, позволила средневековому философу и богослову Фоме Аквинату использовать теорию Аристотеля для обоснования всей христианской теологии. Сделал это он с помощью следующего приема. Поскольку по учению христианской церкви определенная часть сочинений, составляющая книги Ветхого и Нового Заветов, является бого-вдохновенной, то все утверждения, содержащиеся в них, являются абсолютно истинными. Их истинность не меняется. А значит, они образуют посылочный базис логической системы, в которой невозможны противоречия. Из них можно с помощью силлогистики Аристотеля порождать новые утверждения, которые также будут истинны. И если многие из этих утверждений человеческий рассудок отказывается принимать, сомневается в их допустимости, то, следовательно, рассудок земного человека слаб и не дорос еще до истинных откровений. Ведь еще на заре распространения христианского учения один из его апологетов Тертуллиан, обсуждая не поддающийся анализу с помощью рациональных рассуждений догмат о троичности божества, сказал: «Верую, потому что абсурдно!»

Это же свойство силлогистики использовалось и в дальнейшем. Например, в судебной практике, когда вывод о виновности или невиновности человека проистекал из принятия в качестве истинных посылок материалов предварительного следствия (в их истинность надо поверить абсолютно!) и применения к этим посылкам процедур порождения новых утверждений по правилам теории Аристотеля. Ясно, что подобное перенесение силлогистики и иных дедуктивных систем на различные сферы человеческой деятельности может принести вовсе не пользу, а вред.

Необходимо отметить, что, несмотря на внешнюю простоту процедуры вывода в силлогистике, в ней, как в капле воды, отражаются все те трудности, которые связаны с поиском вывода.

1. Прежде всего, это трудности понимания поступающих в систему сообщений, истолкования их в терминах, понятных на уровне внутреннего языка (в частности, это необходимость в процедурах нормализации сообщений).
2. Затем это ряд трудностей, вызываемых процедурами проверки поступающего сообщения на согласованность содержащейся в нем информации с той информацией, которая ранее хранилась в памяти системы.
3. Это трудности поиска, не опирающегося на какую-то цель, или при известной цели (в случае доказательства теоремы) не опирающегося на какие-либо соображения о путях движения по дереву вывода.
4. Наконец, это трудности, связанные с прекращением процедур вывода и формированием отрицательного ответа на поставленный перед системой вопрос о выводимости.

Все эти трудности в той или иной форме будут присущи и другим системам моделирования человеческих рассуждений, ибо они являются принципиальными для всех формальных систем, частным случаем которых является силлогистика Аристотеля.

Формальная система — это четверка вида

Ф=<Т. L, Q,R>

Множество Т есть множество базовых элементов, исходных кирпичиков, не расчленяемых на более простые. Примерами таких элементов служат буквы (графемы) или детали в детском конструкторе. Единственное требование к элементам множества Т состоит в том, что для любого элемента за конечное число шагов можно узнать, принадлежит он Т или нет, а также отличить одни элементы от других, отождествляя одинаковые элементы.

Множество L есть множество синтаксических правил. С их помощью из элементов множества Т строятся более сложные образования, которые называются синтаксически правильными. Так, из графем возникают линейно упорядоченные сочетания, называемые словами, предложениями (для их образования используется специальный знак – пробел и знаки пунктуации), текстами; из деталей детского конструктора возникают более сложные образования, в которых отдельные элементы набора соединяются крепежными элементами.

Множество Q состоит из выделенных на основе некоторого соображения синтаксически правильных образований. Такое множество называется начальным или априорно принимаемым. Часто синтаксически правильные образования, входящие в Q, называют аксиомами. Тогда Q называют множеством аксиом.

Наконец, R представляет собой совокупность процедур, с помощью которых можно получать одни синтаксически правильные совокупности из других. Эти процедуры носят название правил вывода.

Формальные системы обладают одним общим свойством – автономностью. Если в такой системе задать все четыре множества, то она самостоятельно начнет генерировать множество выводимых в ней синтаксически правильных совокупностей. Они будут порождаться в результате применения различными способами правил вывода к совокупностям из множества Q. Сами элементы Q считаются в данной формальной системе выведенными всегда, т.е. априорно выведенными.

Легко усмотреть, что силлогистика Аристотеля и ее расширения являют собой пример формальной системы. В качестве элементов Т выступают буквы, символизирующие имена конкретных сущностей и имена классов, а также символы А, Е, I и О. Синтаксические правила образуют из этих элементов нормальные формы представления высказываний Asp, Esp и т.п. В качестве исходных аксиом выступают законы силлогистики. Наконец, правилами вывода являются фиксированные выводы с одной посылкой, предназначенные для эквивалентных преобразований высказываний (например, Esp|—Eps), а также таблица получения заключений в правильных модусах при наличии посылок для этих заключений. Такая силлогистическая система способна при заданном множестве, в состав которого кроме законов силлогистики входит некоторое число высказываний, принятых в этой системе за априорно выведенные, породить все высказывания, которые вытекают из Q и правил вывода для силлогизмов.

Другие подходы к моделированию человеческих рассуждений, возникшие в столь же давние времена, что и силлогистика, не сумели достигнуть ее уровня. Но анализ их достижений полезен, ибо позволяет ввести некоторые типы нестрогих человеческих рассуждений, которые были отброшены силлогистикой как не отвечающие строгим логическим принципам. Ибо истина и ложь в человеческих рассуждениях это не Истина и Ложь с большой буквы, о которых говорят строгие логические теории. Но и они имеют право говорить об Истине лишь тогда, когда исходные факты, служащие посылками, не могут быть подвергнуты никакой критике. А возможно ли это? Во всяком случае, возможно ли это, когда мы рассуждаем о проблемных областях, знание о которых у нас не абсолютно? Ответ, как мне кажется, дан героем повести «Сказка о тройке» А. и Б. Стругацких Фарфуркисом:

«Действительно, что такое ложь? Ложь это отрицание или искажение факта. Но что есть факт? Можно ли вообще в условиях нашей невероятно усложнившейся действительности говорить о фактах? Факт есть явление или деяние, засвидетельствованное очевидцами? Однако очевидцы могут быть пристрастными, корыстными или просто невежественными. Факт есть деяние или явление, засвидетельствованное в документах? Но документы могут быть подделаны или сфабрикованы. Наконец, факты есть деяния или явления, фиксируемые лично мной. Однако мои чувства могут быть притуплены или даже совсем обмануты привходящими обстоятельствами. Таким образом, оказывается, что факт как таковой есть нечто весьма эфемерное, расплывчатое, недостоверное, и возникает естественная потребность отказаться от такого понятия. Но в этом случае ложь и правда автоматически становятся первопонятиями, неопределимыми через какие бы то ни было более общие категории. Существует Большая Правда и антипод ее, Большая Ложь. Большая Правда столь велика и истинность ее столь очевидна всякому нормальному человеку, каким являюсь и я, что опровергать ее и искажать ее, т.е. лгать, становится совершенно бессмысленно. Вот почему я никогда не лгу и не лжесвидетельствую».

Это высказывание Фарфуркиса должно звучать для читателя предостережением от слепого поклонения ясным и прозрачным моделям рассуждений, в основе которых лежат генераторы правильных заключений, т.е. формальные системы. Ибо в подобных генераторах вывод всегда правилен, но это ничего не говорит об истинности получаемого заключения. Истинность определяется не только правильностью вывода, обеспечиваемой самой формальной дедуктивной системой, но и истинностью тех посылок, которые были выбраны в качестве аксиом. Именно поэтому во времена Аристотеля силлогизм

Все лебеди белые
Эта птица есть лебедь
-----------------------------
Эта птица белая

казался истинным, ибо посылка «Все лебеди белые» подтверждалась, как и посылка «Все люди смертны», всем человеческим опытом, накопленным в Греции той эпохи. И понадобились сотни лет, чтобы убедиться в ложности этой посылки, ибо в Австралии были обнаружены черные лебеди. И если теперь заключение силлогизма о лебедях является явно ложным, сам способ его получения, т.е. путь доказательства, остается правильным.

Разнообразные логические системы, родившиеся в Индии, Китае, Японии и других странах, дают немало примеров моделей рассуждений, которые не принимаются теми, кто считает необходимым, чтобы в основе логической системы дедуктивного типа лежала идея формальной системы. Здесь не место давать сколь-нибудь глубокий анализ систем Востока, в которых логика тесно переплетается с философией, а зачастую и с религией. Наша задача состоит лишь в том, чтобы у читателя сложилось представление, что многие особенности человеческих рассуждений, никак не отражаемые в логических теориях Европы, находят место в теориях, рожденных в Азии.

Этим системам ничуть не были чужды идеи чисто дедуктивных рассуждений по типу силлогистики Аристотеля. Вот как звучит дошедший до нас из глубины веков разговор философа Махинды, посланца царя Ашоки, ревностного проповедника и распространителя буддизма, с царем Цейлона Ланка Деванампиятиссом. В этом разговоре Махинда проверяет логические способности царя Цейлона, ибо для восприятия философии буддизма, по мнению Ашоки, требуется определенный уровень логического мышления, способности к рассуждениям логического типа:

– Как называется это дерево, о царь?
– Это дерево называется манго.
– Существуют ли здесь еще деревья манго, кроме этого?
– Существует множество деревьев манго.
– А существуют ли здесь другие деревья, кроме этого дерева манго и других деревьев манго?
– Существует множество деревьев, о достопочтенный, но это деревья, которые не есть деревья манго.
– А существует ли здесь, кроме других деревьев манго и тех деревьев, которые не есть деревья манго, еще другие деревья?
– Вот это дерево манго, о достопочтенный.
– Есть ли здесь люди твоего рода, о царь?
– Здесь много людей моего рода, о достопочтенный.
– А есть ли здесь кто-либо, не принадлежащий к твоему роду, о царь?
– Да, их здесь еще больше, чем людей моего рода.
– А есть ли здесь кто-либо, кроме людей твоего рода и других?
– Это я, о достопочтенный.

Результатом этой проверки Махинда был, несомненно, доволен. Условия для распространения буддизма оказались на Цейлоне вполне подходящими, ибо царь Ланка Деванампиятисс вполне справился с задачами выделения классов сущностей и выявления тех жергоновых отношений, которые между ними имеются. Он даже оказался способным на силлогистические заключения! Этот пример показывает, что в Индии периода развития буддийского учения логика уже достигла уровня силлогистики. Однако в ней не был сделан решающий шаг: не совершился переход к замкнутой дедуктивной системе. Силлогистические заключения остались всего лишь одним из приемов для проведения рассуждений. Интересно, что в буддийской логике силлогизм был не трехчленным, как у Аристотеля (две посылки и заключение), а пятичленным. Но его пятичленность определялась не тем, что использовались сориты с четырьмя посылками, а тем, что он представлял собой как бы два силлогизма Аристотеля, сцепленные друг с другом. Рассмотрим пример такого рассуждения.

На горе виден дым
В очаге также бывает дым, когда есть огонь
Нет дыма без огня
На горе тот самый дым, что и в очаге
---------------------------------------------------------
На горе есть огонь

В этом рассуждении второе утверждение найдено по аналогии с первым наблюдением. Третье утверждение есть переход от частного к общему. Четвертое утверждение устанавливает связь по общности (аналогии) между первым и вторым утверждением. Наконец, общее заключение выводится из всего предшествующего. Таким образом, в пятичленном рассуждении, приведенном нами, используются одновременно индуктивные и дедуктивные рассуждения, а также вывод по аналогии.

Не чужды были буддийским мыслителям и герменевтические схемы. Они, например, широко пользовались так называемым «принципом куропаток», который звучал так: «Если в тексте о чем-то говорится как о множестве, то число элементов множества равно трем». Этот странный принцип обосновывается тем, что по закону о жертвоприношениях количество жертвенных животных (в том числе и куропаток) никак не ограничивалось. С другой стороны, имел место закон, запрещающий убийство. Коллизия этих двух требований и породила конформистский «принцип куропаток».

В философском учении школы хуаянь, процветавшей в Китае, имеются элементы логики, в которой закон тождества понимается не статично, как в силлогистике Аристотеля, а диалектически. В такой форме закон тождества звучит следующим образом: «Всякое Q есть Q и одновременно не есть Q». В учении о мире дхарм говорится:

«Мир дхарм ши это мир явлений, которые изменчивы, многообразны, отличны друг от друга, все события и предметы этого мира взаимосвязаны. Мир дхарм не является миром сущностей, неизменных и вечных. Этот мир есть некоторая единая субстанция. И оба мира неотделимы друг от друга, взаимозависимы, образуют единое неразрывное целое. Ши и ли взаимно обусловлены, взаимно тождественны и различны (выделено нами)».

В этой позиции предугаданы многие законы, которые позже стали изучаться в диалектической логике – науке о законах и формах движения и развития теоретического мышления. В настоящее время эта логика находится в стадии становления, в стадии поиска формального аппарата, который позволил бы ей достичь того же уровня формализации, который достигнут в формальных логиках, отражающих человеческие рассуждения о мире явлений, в котором нет диалектических переходов. Но уже в древности философы и мыслители пытались в своих логических построениях преодолеть статичность и метафизичность описываемого мира и выдвигать положения, подобные тем, которые приняты в философской системе хуаянь или сформулированы в древнеиндийской сутре Ланкаватра: «Вещи не такие, как они выглядят, но и не другие».

Попытки ввести диалектику в схемы логических рассуждений делались, конечно, не только на Востоке, но и в Европе. Достаточно вспомнить Гегеля с его диалектическим методом. Но до сих пор так и не удалось создать формальную систему, в рамках которой описывались бы законы рассуждения, опирающиеся на диалектику. Это дело будущего. И, возможно, для этого потребуется расширение самого понятия формальной системы.

Вопрос первоначала 100 лет тому назад

Наши рассуждения о первоначале перекликаются с тем, что более ста лет назад написал князь Евгений Николаевич Трубецкой (1863 – 1920) – русский философ, правовед, публицист, общественный деятель, один из основных представителей метафизики всеединства, созданной В.С. Соловьевым. Далее приводятся его размышления.

Все человеческое знание покоится на предположении мысленного первоначала всего познаваемого. Мы ничего не могли бы познавать без этой уверенности в том, что в мысли мы найдем искомое почему для познаваемого и его истинное определение; мы не могли бы в частности познавать какое-либо бытие, т.е. выражать истину бытия в терминах мысли, если бы мы не предполагали, что мысль есть первоначало бытья, что мысленные определения лежат в самой основе сущего.
 
Мысль есть воистину первоначало всего действительного и возможного: иначе задача познания и не ставилась бы и была бы просто невозможной: познавать можно только то, что можно выразить в терминах мысли, только то, что в самом существе своем определено и положено мыслью. Но спрашивается, о какой мысли здесь идет речь? Первоначалом всего действительного и возможного может быть только мысль безусловная, только такая мысль, которая сама в себе имеет свое безусловное начало и ни в чем другом не зачинается, ни от какого другого начала не зависит.

Первоначалом всего действительного и возможного может быть только мысль актуально всеединая, т.е. такая мысль, которая все в себя объемлет не в возможности только, а в действительности; и именно такая мысль предполагается всем нашими познаванием и исканием. Тем самым, когда мы ищем мысленное первоначало познаваемого, мы предполагаем, что наша ищущая мысль им не обладает: оно содержится в иной мысли, которая не ищет, но обладает, – в той мысли, которая сама есть полнота истины и видения. Всякое познавание есть не что иное, как искание той безусловной мысли, которая выражаете собою сущность познаваемого. Или такая мысль есть в действительности, и безусловная мысль в самом деле от природы предшествуете нашей ищущей мысли, – или же все наше искание бессмысленно и все наше познавание – пустая претензия. Всякое познание бытия есть отыскание какого-либо мысленного «предбытия». Но это мысленное prius (раньше, прежде) всякого бытия не можете содержаться в той мысли, которая его ищет. Действительное prius всякого бытия может заключаться только в той мысли, в которой от природы все осмыслено и осознано, – в той мысли, которая составляет не гипотетическое только, а реальное метафизическое начало всего, что есть. В качестве необходимого prius всякой мысли,  первоначала, которое она ищет, есть нечто большее, чем категория: это в самом деле – закон мысли, более того – закон законов  мысли. Первоначало всего действительного и возможного не есть метод нашего ищущего сознания, а то реальное его метафизическое предположение, которое определяет собою задачу н цель всякого метода. «Первоначало» не есть какой-либо прием или способ искания, а та самая идея или истина всего, которую требуется отыскать. «Гипотеза первоначала», из которой исходит всякое познавание, сводится к предположению, что прежде всякого другого конкретного предмета познания есть безусловная мысль, в которой все, что есть, находит свое истинное определение и обоснование. Наоборот, категории суть методические понятия, способы отнесения всякого мыслимого содержания к мысли безусловной; стало быть, в качестве методов искания они действительны лишь в предположении действительного существования искомого. Категории могут быть действительными средствами познания лишь в том случае, если на самом деле есть та безусловная мысль – первоначало, к которой они относят всякий предмет познания.

Познать – значить найти мысленное первоначало и мысленную сущность познаваемого. Как же возможно найти мысленную сущность ощущения, как можно выразить содержание его в мыслях, когда это содержание заведомо чуждо мысли и представляет собою для нее бессмысленное внешнее данное?

Пока теория познания остается на антропологической точке зрения, т.е. пока она видит в познании только комбинацию человеческих мыслей о  познаваемом, антиномия эта остается безусловно неразрешимой, и попытка решения ее должна привести к признанию невозможности познания. Разве не безумна мечта – найти мысль в наших ощущениях, когда заранее известно, что они – бессмысленны и что наша отвлеченная мысль безусловно от них отрешена? Пока мы знаем только отвлеченную мысль и бессмысленную чувственность, – пропасть между этими двумя элементами никогда и ни чем не может быть заполнена: соединение чувственности и мысли в познании должно представляться невозможным и даже немыслимыми. А тот факт, что мы на самом деле знаем о наших ощущениях, – должен представляться необъяснимым и неразрешимыми парадоксом.

Парадокс разрешается лишь с того момента, когда мы поймем, что наше познание предполагает всеединую мысль и пытается воспроизвести это всеединство в наших человеческих мыслях. Попытка выразить данные ощущения в мыслях предполагает, что безмыслие ощущения есть только кажущееся: где-то, – в истине, которой я покуда не знаю, – эти данные ощущения насквозь пронизаны мыслью; только этим оправдывается то дерзновение, с которым я ищу эту мысль об ощущении, это знание о нем.

Познавать – значит предполагать всеединую мысль, – мысль, охватывающую и проникающую собою до дна все познаваемое, – мысль, для которой нет ничего скрытого, – мысль, в которой и чрез которую – все явно. Это – мысль всецело отличная от моей. – Моя человеческая мысль – по существу отвлеченна и постольку не полна, не всеедина: чтобы мыслить общее, я должен отвлекаться от индивидуальных свойств предметов, от индивидуального их многообразия: я должен это делать – не в силу логического закона, а просто в силу психологической невозможности разом вместить в моем сознании конкретное «все»  со всей полнотой его содержания. Чтобы мыслить «все», я – в силу моего человеческого несовершенства – должен отвлекаться от его полноты. Представление «всего» для меня остается поневоле отвлеченным. Но отвлеченность эта есть свойство моей мысли, а не самого Всеединого. Всеединая мысль по самому существу своему конкретна, а не отвлеченна. Мои мысли выражаются в бескрасочных, бесцветных и беззвучных понятиях. Напротив, мысль всеединая – есть мысль присущая всему, лежащая в основе всего, что есть, а потому самому – мысль бесконечно образная и красочная, объемлющая всю полноту беспредельного многообразия вселенной. Это – мысль, в которой самая противоположность мысленного и чувственного упразднена или снята, – такая мысль, которая есть вместе с тем и виденье, ибо перед ней одновременно раскрыто до дна, до мельчайших подробностей и каждое конкретное явление и общий его смысл.

Только в этой идее всеединой мысли мы имеем разрешение отмеченной выше антиномии познания. Ибо в ней с одной стороны оправдывается стремление нашего познания найти мысль в многообразии чувственных, для поверхностного взгляда бессмысленных данных; а с другой стороны, раз в истине эти данные не бессмысленны, а, наоборот, до дна озарены и освещены всеединою мыслью, они в ней перестают быть внешними данными, они составляют мысленное содержите всеединой мысли.

К нашей человеческой мысли нельзя предъявлять то требование, которое может предъявляться только к мысли всеединой. Поскольку наша мысль, как отвлеченная и неполная, не охватывает в своем понимании всей полноты чувственного материала, – он остается для нее материалом внешним: он перестает быть таковым, лишь поскольку наша мысль в познании приобщается к мысли абсолютной и в меру этого приобщения сама становятся всеединой, конкретной. Тогда внешние данные чувственности становятся для нее данными мысленными, тогда «тирания ощущения» преодолевается ее творческим актом, который преображает ощущение в мысль и воплощает мысль в ощущении.

Предположение всеединой мысли составляем необходимую опору всего нашего познавания. Мы не имели бы никакого права связывать нашими категориями многообразие опытных данных, находить общее в индивидуальном и индивидуальное в общем, если бы мы не были уверены, что связь эта есть в истине, – что истина есть некоторая целостность, в которой все действительное и возможное образуем реальное и вместе мысленное целое. Всеединство есть подлинное первоначало всякого познания. И та логина, которая отвергает это свое метафизическое предположение и опору, – тем самым перестает быть логикой первоначала и становится логикой безопорной мысли.

 

Публикации на тему книг Бэкмологии:

Предисловие к книгам Бэкмологии

Вступление книги Бэкмологии «Материальное и идеальное»