Становление воителя – не для всех. Часть 1

29 Декабря 2011

Методология «становление воителя» ориентирована только на созидательную (креативную) личность. Людям с ординарным мышлением, или обывателям, она не может быть ни интересна, ни полезна. Естественно, данное заявление должно быть расшифровано. Именно этой цели и служит данная статья, где дается подробный сравнительный анализ созидательного и ординарного мышления. Из этого анализа становится достаточно ясно, почему мы «работаем» с одними и «игнорируем» других.

У слова «обыватель» есть несколько синонимов: мещанин, бюргер, житель, филистер. Поначалу все эти слова обозначали жителей, обычно, провинциальных городов. Позже слово «мещанин» приобрело значение социальной прослойки, нечто вроде между дворянами и крестьянами. И только по мере развития капитализма в России, где-то начиная с 80-х годов XIX века, слово обыватель стало обозначать социальный тип определенного слоя общества. Не случайно в словаре Даля нет определения обывателя в данном контексте.

Определение обывателя в СССР отличалось от западного. В словаре Ожегова написано: «Обыватель – это человек, лишенный общественного кругозора, живущий только мелкими личными интересами». Конечно, такая формулировка могла родиться только в социалистической стране, в которой общественные интересы преобладали над личными, по крайней мере, на протяжении 50 или 60 лет советской власти, сумевшей нищую Россию превратить во вторую державу мира. Приблизительно до середины 70-х годов обыватель не играл существенной роли в обществе. Он был презираем. И только со второй половины 70-х годов, когда безвольное руководство Брежнева оказалось не в состоянии выдвинуть стратегические общественные цели, обывательская психология начала оживать и распространяться на все больше количество граждан, уже не строителей коммунизма, а устроителей собственного мелкого благополучия. И, конечно, эти настроения приобрели массовый характер после событий 1991 г., закрепленной расстрелом парламента в 1993 г. Капиталистический принцип – обогащайся! думай о себе! быстро нашел понимание у бывшего советского народа, ныне, превратившегося в многомиллионную армию обывателей.

Следует подчеркнуть: обыватель – это не класс, а определенный тип человеческой психологии и мышления. И этот тип можно встретить в любом классе, в любой социальной прослойке, или страте.

Какими же характеристиками обладает обыватель? Естественно, он многолик и выделить его можно только в сравнении противоположным ему типом – созидательной личностью.

Стратегическая разница между созидательным человеком и обывателем следующая: смерть первого означает продолжение рода человеческого, смерть второго – возврат в неорганический мир, т.е. в пыль, глину, откуда он и вышел.

И эта разница порождена масштабностью и ориентированностью интересов: деятельность обывателя ограничена собственными интересами. Но чтобы на них зациклиться, необходимо обладать суммой специфических качеств, как раз и дающих на выходе обывателя.

Обывателем является индивид, для которого благополучие, достигаемое приспособленностью к наличной социальной среде, есть высшая ценность, и составляет предмет его самоуважения. То есть благополучие для обывателя, даже простое «материальное» и в первую очередь оно, – есть не вопрос его личного удовольствия или пользы, а именно вопрос ценности. Отсюда, благополучие обывателя требует от него не просто забот, а настоящего служения; и потому, не может регламентироваться по его личному вкусу и разумению, а только по установленному в его среде социально-признанному образцу.

Благополучие обывателя делает его неотличимым от среды, на которую он ориентирован и в которой желает преуспеть; оно его стандартизирует, «нормирует».

Обыватель, таким образом, отнюдь не тот, кому «малого нужно» – напротив, ему нужно много. Ведь за то он себя и уважает – что имеет. Уважать себя есть задача моральная. И вот, обывателю нужно все, что есть у других, «всех», и притом по возможности в максимальной степени (ибо моральным нельзя быть «от сих до сих», но только в полной мере). И во всяком случае ему, обывателю, нужно гораздо больше того, что диктуют ему его реальные потребности, а часто и что-то, что по существу идет им вразрез.

Обыватель в самом своем эгоизме ориентирован, таким образом, не на личное, он и в своих материальных потребностях – социален. А других духовных потребностей, кроме потребности вписаться в социум и преуспеть в нем – стать первым среди одинаковых – и он и вообразить себе не может.

Так, например, если обыватель слышит, что какое-то художественное произведение или какой-то автор «раскручены» (то есть им искусственно создана популярность) – то это возбуждает, а не гасит его интерес к ним. Ведь от искусства ему того только и нужно, чтобы «приобщиться» к некоторым «всем», узнать, что знают другие, о чем они говорят – и заговорить на одном с ними языке. То же, что может нравиться ему лично – для него дело десятое и даже, если оно отличается от общего стиля – опасное, ибо может выдать его несходство, нестандартность.

Престиж – идол обывателя. Престиж, как демонстративное потребление за пределами своих реальных личных потребностей, с единственной целью обозначить место потребляющего на социальной лестнице – той лестнице, конечно, что еще отражает примитивную ценностную шкалу дикаря. Шкалу, в которой, скажем, бог и богатство – одного корня.

Мода, эта периодическая переэкзаменовка людей на стадность, на их способность и желание не отличаться от среды, частью которой они хотят себя видеть, для обывателя – своего рода опиум. Стать как все и притом раньше других, обогнать кого-то и стать заметным в борьбе за неотличимость – вот манящее обывателя недостижимое!

Если у чеховского идеального человека все должно было быть красиво – не только одежда и тело, но и душа и мысли – то у обывателя все должно быть, в наше время, модно. И душа и мысли. Обычно он называет это – «быть современным».

Обыватель не то что не может, он – не хочет быть личностью! Индивидуальность для него – отклонение от стандарта, то есть, что для него то же, – идеала; личность – в лучшем случае – «чудачество».

Конечно, обыватель – конформист, мыслит стандартно. И беда не в том, что он иначе не может, а в том, что иначе он и не хочет. Ибо разум он использует не как орудие отыскания истин, а как орудие приспособления к среде – разыскания удобных или украшающих его (элитарных, модных) коллективных мнений. Истины этому могут и мешать.

Создать семью, вырастить детей, обеспечить себе и близким необходимый для подлинной жизни (позволяющий отдаваться культурным интересам) достаток, даже суметь сделать в своем доме уют – все это не обывательские, а фундаментальные ценности жизни. Обывательство – отнюдь не в том, что человек все это совершает, а в том, как он это совершает. Скорее, именно тщеславные или честолюбивые импульсы и создают обывателя, ориентируя индивида на признание в социуме. Свою социальность (определеннее выражаясь, стадность) он вносит в то, что должно быть сугубо интимно. Женится обыватель не на той, которую любит, а на той, которая его «стоит» – смотря, значит, чужими глазами; дети у него – знак благополучия, желательно – предмет гордости, тщеславия, а также плод предусмотрительности; «чтобы было, кому на старости подать стакан воды». Материальные же потребности далеко превосходят собственно потребности, «достаток» (в буквальном значении достаточность, необходимый минимум), и призваны отражать его место в обществе, престиж. Достаток (здесь в смысле избыток) и престиж, а не личные вкусы, призван отражать даже уют.

Экономика  кровно заинтересована в обывателе, обывательском мировоззрении. Ибо заинтересована не в индивидуализированном и реальном, а раздутом и социализированном, подстрекаемом и направляемом рекламой спросе – «пусть друзья завидуют», «я этого достойна» и т.д. и т.п.; заинтересована в том, что называется «престижным потреблением».

Не случайно слово «буржуазный» (свойственный либеральному обществу) кроме гордого смысла «гражданский» имеет смысл «мещанский» (утрированно-обывательский), – то и другое в буквальном переводе.

Состоявшийся обыватель – горд и презрителен.

Если он окажется и «сзади» других, то, по крайней мере, «в том же (нужном) стаде». Всегда должны находиться такие, кто будет хуже его: хотя бы те, кто в другом «стаде» или вовсе не «в стаде». Без чванства обыватель неполный.

«Элита» – любимое словечко современного обывателя; сноб (гордящийся своей принадлежностью к «элите») – обыватель со «знаком качества».

Обыватель самоуверен предельно: он уверен, что знает, ни больше ни меньше, как «жизнь». То есть все, что кто-то в жизни может ценить кроме благополучия – для него блажь, «иллюзии».

Обыватель, как будто, «реалист», и себя считает таковым; ведь приспособиться – значит приспособиться к существующему, к «реалиям». Но под реалиями он понимает исключительно общепринятое, хотя бы оно строилось на ложных или преступных основаниях; он ориентирован не на истинные или кажущиеся ему самому таковыми, а на господствующие мнения и ценности. Таким образом, его «реальность» – та «жизнь», которая противопоставляется «книжкам» и которую «знает» обыватель – это смесь разного рода коллективных миражей и распространенных пороков. «Реалист» – эксплуататор человеческого несовершенства.

Потому, кстати, противоречия или нелепости в собственных взглядах его нисколько не смущают. Ведь это не в нем они родились, и за их качество он не отвечает. Так, он может считать себя верующим, не спрашивая себя о том, верится ли ему в Бога или нет, – ведь его исповедание есть лишь способ его благоустройства в среде (в коей все вдруг стали православными, иудеями и пр., сообразно своей этнической принадлежности). Об объективной истине или о собственной искренности во мнениях спрашивает себя только «философ», что на языке обывателя всегда значит «чудак, живущий чем-то несуществующим; дурак». Тот самый «философ», с ударением на соф, которому суждено оставаться «без огурцов».

Если единственное назначение человека в мире – не понять что-то в нем и не судить его, а только и исключительно «попользоваться», то, конечно, такому человеку будет нужно «много», – но позиция «маленького человека» есть для него самая удобная. Ведь «маленький» человек – это тот, кто, в меру своих возможностей потребляя, освобожден от необходимости хоть как-то при этом сдерживать себя, думая об общем и целом, о будущем и должном. («Лишь были б желуди…»)

Так обыватель по убеждению и «мал», и одновременно горд этим, – ведь это его преимущество.

Никакая слабость не грех. Слабому можно и нужно помогать. Неспособному можно повторить урок, робкого ободрить, невоздержного усовестить... Но обывательство – не слабость, а установка.

А кого сам обыватель называет обывателем? Того, кто добился в смысле общепринятого благополучия меньшего, чем он, и, главное – не стремится добиваться большего. Именно того и называет, кому «малого нужно»: кто ближе к Сократу или Христу…

О механизмах ассимиляции, аккомодации и диссимиляциии

Сравнительный анализ созидательного и ординарного мышления целесообразно предварить рядом важных теоретических справок.

Термины «ассимиляция» и «аккомодация» вошли в психологическую терминологию благодаря основателю Женевской школы генетической психологии Жану Пиаже. Вот что пишет об ассимиляции и аккомодации  Пиаже.

Фундаментальные психологические связи, рождающиеся в ходе развития, не могут сводиться к эмпирическим ассоциациям, скорее они состоят из ассимиляций, как в биологическом, так и в рациональном смысле слова.

С биологической точки зрения ассимиляция является интеграцией внешних элементов в развивающиеся или завершенные структуры организма. Например, в своем обычном значении ассимиляция пищи заключается в химической трансформации, которая включает ее в вещество организма. Хлорофилловая ассимиляция заключается в интеграции лучистой энергии в метаболический цикл растения. «Генетическая ассимиляция» Ваддингтона состоит в наследственной фиксации выбора фенотипов (фенотипические вариации в этом смысле рассматриваются как «ответ» генетической системы на стрессы, производимые внешней средой). Поэтому все реакции организма включают процесс ассимиляции, который может быть представлен в следующей символической форме:

Т+I→AT+Е

где Т – структура; I – интегрированные вещества, или энергии, Е – элиминированные вещества, или энергии, и А – коэффициент >1, выражающий усиление этой структуры в виде ее материального увеличения или возрастания эффективности деятельности.

Ясно, что представленное в такой форме общее понятие ассимиляции применимо не только к органической жизни, но и к поведению. В самом деле, никакое поведение, даже если оно является новым для индивида, не составляет абсолютного начала. Оно всегда прививается к предшествовавшим схемам и поэтому равнозначно ассимиляции новых элементов в уже построенные структуры (врожденные, как рефлексы, или ранее приобретенные). Сейчас подходящий момент, чтобы заметить, насколько неадекватной в этом контексте выглядит хорошо известная теория «стимул – реакция» как общая формула поведения. Ясно, что стимул может вызывать ответ, если только организм сперва обладает сензитивностью к этому стимулу. Сензитивность (от лат. sensus – чувство, ощущение) – характерологическая особенность человека, проявляющаяся по повышенной чувствительности к происходящим с ним событиям, обычно сопровождается повышенной тревожностью, боязнью новых ситуаций, людей, всякого рода испытаний и т.п.

Когда мы говорим, что организм или субъект сензитивен к стимулу и способен отвечать на него, мы предполагаем, что он уже обладает схемой, или структурой, в которую этот стимул ассимилируется (в смысле включения или интеграции, как было определено выше). Эта схема состоит именно в способности реагировать. Отсюда первоначальная схема «стимул – реакция» должна записываться не в односторонней форме S → R, а в форме S → R или S → (AT) R, где AT – ассимиляция стимула S в структуру Т.

Таким образом, мы возвращаемся к уравнению Т+I→AT+Е, где Т – структура, I – стимул, AT– результат ассимиляции I в Т, т.е. ответ на стимул, и Е – все то в стимульной ситуации, что не было включено в структуру.

Если бы развитие включало одну ассимиляцию, то не существовало бы никаких вариаций в структурах интеллекта ребенка, и он бы не приобретал никакого нового содержания и не мог бы развиваться далее. Необходимость ассимиляции заключается в том, чтобы обеспечить непрерывность структур и интеграцию новых элементов в эти структуры. Без нее организм оказался бы в ситуации сходной с той, в которой два химических компонента А и В, реагируя, дают в результате два новых компонента С и D (уравнение тогда бы имело вид А+В → С+D, а не Т → AT).

Однако сама биологическая ассимиляция никогда не присутствует без своего противочлена – аккомодации. Например, фенотип в течение своего эмбриологического развития ассимилирует вещества, необходимые для сохранения его структур, в том их виде, как они специфицированы генотипом. Однако в зависимости от того, являются ли эти вещества легкодоступными или редкими, использовались ли обычные вещества или были заменены другими, слегка отличающимися от них, будут наблюдаться ненаследственные вариации (часто называемые аккомодатами), такие, как изменения в форме или росте. Данные вариации специфичны для определенных внешних условий. По аналогии с этим в сфере поведения мы будем называть аккомодацией всякую модификацию ассимиляторной схемы или структуры элементами, которые она ассимилирует. Например, младенец, ассимилирующий свой палец в схему сосания, производит движения, отличные от тех, которые он использует при сосании материнской груди. Сходным образом 8-летний ребенок, ассимилирующий растворение сахара в воде в понятие сохранения вещества, должен аккомодироваться к невидимым частицам иначе, чем к видимым.

Следовательно, когнитивная адаптация, подобно своему биологическому аналогу, состоит в уравновешивании ассимиляции и аккомодации. Как только что было показано, не существует ассимиляции без аккомодации, но необходимо подчеркнуть, что также не существует и аккомодации без одновременной ассимиляции. С позиций биологии этот факт подтверждается существованием того, что современные генетики называют «нормами реакции» (генотип может допускать более или менее широкий спектр возможных аккомодаций, но все они находятся внутри некоторой статистически определенной «нормы»). Таким же образом, говоря языком эпистемологии, субъект способен к различным аккомодациям только до определенных пределов, установленных необходимостью сохранения соответствующей ассимиляторной структуры. В вышеприведенном уравнении коэффициент А в AT обозначает именно этот предел аккомодации.

Поэтому понятие «ассоциация», которым пользовались и которым злоупотребляли различные формы ассоцианизма – от Юма до Павлова и Халла, может быть образовано только путем искусственной изоляции одной лишь части общего процесса, определяемого уравновешиванием между ассимиляцией и аккомодацией. Считается, что павловская собака ассоциирует звук с пищей, что и вызывает слюнный рефлекс. Однако если за звуком более никогда не следует пищи, условный рефлекс, или временная связь, исчезает: он не имеет внутренней устойчивости. Обусловливание продолжает существовать только как функция потребности в пище, т.е. оно существует, только если является частью ассимиляторной схемы и ее удовлетворения, следовательно, определенной аккомодацией к ситуации. На деле «ассоциация» всегда сопровождается ассимиляцией в предшествовавшие структуры, и это один из факторов, который не должно проглядеть. С другой стороны, до тех пор пока «ассоциация» включает определенную новую информацию, она представляет собой активную аккомодацию, а не простую пассивную регистрацию. Эта аккомодаторная активность, зависящая от ассимиляционной схемы, является вторым необходимым фактором, которым не следует пренебрегать.

Хотя ассимиляция и аккомодация представлены в любой деятельности, их отношение может варьировать, и только более или менее стабильное равновесие, существующее между ними (хотя оно всегда подвижно), характеризует совершенный акт интеллекта.

Когда ассимиляция перевешивает аккомодацию (т.е. когда характеристики объекта не принимаются в расчет, если они не совместимы с сиюминутными интересами субъекта), мышление развивается в эгоцентрическом или даже аутистическом направлении. Наиболее обычной формой такой ситуации в детской игре являются «символические игры» или игры воображения, в которых объекты, имеющиеся в распоряжении ребенка, используются единственно, чтобы представлять то, что он воображает. Эта форма игры, которая наиболее часто наблюдается в начале репрезентирующей стадии развития (между 1,5 и 3 годами), затем развивается по направлению к конструктивным играм, в которых аккомодация к объектам становится все более и более точной, до тех пор пока не остается уже никакого различия между игрой и спонтанной когнитивной, или инструментальной, деятельностью.

Напротив, когда аккомодация превалирует над ассимиляцией, вплоть до точного воспроизведения формы и движения объектов или людей, являющихся ее моделями, репрезентация (сенсомоторное поведение, которое предшествует репрезентации и которое также дает начало играм-упражнениям, развивающимся значительно раньше, чем символические игры) развивается в направлении имитации. Имитация через действие, аккомодация к непосредственно представленным моделям, постепенно распространяется до отсроченной имитации и наконец до интериоризованной имитаций. В своей последней форме она составляет источник возникновения умственного образа и фигуративного как противоположного оперативному аспекта мышления.

До тех пор пока ассимиляция и аккомодация находятся в равновесии (т.е. до тех пор пока ассимиляция еще подчинена свойствам объектов, или, другими словами, ситуации аккомодации к этой ситуации, а сама аккомодация подчинена уже существующим структурам, в которые ситуация должна быть ассимилирована), мы будем говорить о когнитивном поведении как противоположном игре, имитации, или умственном образе, и будем находиться в сфере подлинного интеллекта. Но достичь и поддерживать это фундаментальное равновесие между ассимиляцией и аккомодацией более или менее трудно, что зависит от уровня интеллектуального развития субъекта и тех новых проблем, с которыми он сталкивается. Однако такое равновесие существует на всех уровнях: как на ранних стадиях развития интеллекта, так и на стадии научного мышления.

Очевидно, что всякая физическая или биологическая теория ассимилирует объективные феномены в небольшое число моделей, которые не выводятся исключительно из этих феноменов. Эти модели дополнительно включают определенное число логико-математических координации, которые суть операциональные деятельности самого субъекта. Было бы явным упрощением сводить эти координации к простому «языку» (хотя именно такова позиция логического позитивизма), так как, собственно говоря, они являются инструментом структурации. Например, Пуанкаре все же не удалось открыть релятивность (хотя он и был очень близок к этому), так как он думал, что не существует разницы между выражением (или переводом) феноменов на «языке» евклидовской или римановской геометрии. Эйнштейн смог построить свою теорию вследствие использования римановского пространства как инструмента структурации, для того чтобы «понять» отношения между пространством, скоростью и временем. Если физик ассимилирует реальность в логико-математические модели, то он должен непрерывно аккомодировать их к новым экспериментальным результатам. Он не может обойтись без аккомодации, потому что тогда его модели будут оставаться субъективными и произвольными. Тем не менее, всякая новая аккомодация обусловливается существующими ассимиляциями. Значимость эксперимента не происходит от простой перцептивной регистрации, она не может быть отделена от интерпретации.

В развитии интеллекта ребенка имеется много типов равновесия между ассимиляцией и аккомодацией, которые варьируют вместе с уровнем развития и проблемами, подлежащими решению. На сенсомоторных уровнях (до 1,5 или 2 лет) существуют только практические проблемы, включающие ближайшее пространство, и уже на втором году жизни сенсомоторный интеллект достигает удивительного равновесия в этой области (т.е. инструментальное поведение, группа перемещений). Но этого равновесия трудно добиться, потому что в течение первых месяцев Вселенная для ребенка центрируется на его собственном теле, и существуют искажения вследствие того, что ассимиляция еще не уравновешена адекватными аккомодациями.

Начало мышления создает множество проблем репрезентации (которые нельзя более ограничивать ближайшим пространством, но необходимо распространить и на удаленное). Проблема адаптации также теперь не измеряется одним лишь практическим успехом. Проблемы создаются вследствие того, что объекты и события ассимилируются собственными действиями субъекта, а позиция последнего и возможные аккомодации состоят еще только из фиксаций на фигуративных аспектах реальности (отсюда состояние находится в противоположности с трансформациями). Из-за этих двух причин – эгоцентрической ассимиляции и неполной аккомодации – равновесие здесь не достигается. Но в то же время появление обратимых операций между 7 и 8 годами обеспечивает устойчивую гармонию ассимиляции и аккомодации, поскольку обе они становятся способны иметь дело, как с трансформациями, так и с состояниями.

Говоря в общем, виде, прогрессирующее уравновешивание между ассимиляцией и аккомодацией является образцом фундаментального процесса, осуществляющегося в когнитивном развитии, который может быть выражен в терминах центрации и децентрации. Систематически искажающие ассимиляции сенсорных или первоначальных стадий репрезентаций, которые искажают реальность, потому что не сопровождаются адекватными аккомодациями, означают, что субъект остается центрированным на своих собственных действиях и на своей точке зрения. Постепенно возникающее равновесие между ассимиляцией и аккомодацией является результатом последовательных децентрации, которые дают субъекту возможность занимать позиции других людей или самих объектов. Первоначально мы описали этот процесс в терминах эгоцентризма и социализации, но это гораздо более общая и фундаментальная особенность познания во всех его формах, поскольку когнитивный процесс не является только ассимиляцией информации: он влечет за собой процесс систематической децентрации, составляющий необходимое условие самой объективности.

 

Взгляды Пиаже настолько укрепились в современной психологии, что в большинстве своем не подвергаются ни сомнению, ни более детальному анализу. Однако отдельные моменты, касающиеся процессов ассимиляции и аккомодации в их психологической трактовке, требуют не только более глубокого рассмотрения, но и, в части некоторых положений, кардинального пересмотра. В частности, противопоставление ассимиляции и аккомодации или представление их в качестве двух противоположно направленных процессов является несоответствующим не только общепринятой научной терминологии, но и самим принципам протекания когнитивных адаптационных процессов, как в узком, так и в широком понимании этого слова.

С биологической точки зрения ассимиляция является интеграцией внешних элементов в развивающиеся или завершенные структуры организма. При этом данный термин является синонимом «анаболизма», которому противопоставлен «катаболизм» или его синоним – «диссимиляция», и не видится хоть сколько-нибудь правомерных обоснований, по которым, в случае с психологическим применением данной терминологии, возможно отступление от общепризнанных норм (что, к сожалению, часто наблюдается в психологии). Тем более что, как будет показано ниже, процесс диссимиляции является неотъемлемой частью адаптационных процессов. Его присутствие не является столь ярко выраженным, как у ассимиляции или аккомодации, однако это не делает его менее значимой составляющей когнитивных процессов.

Формальный смысл психологической ассимиляции заключается в экстенсивном развитии когнитивных схем. При этом увеличение числа компонентов определенной схемы ведет к увеличению ее теоретической потенциальной вариативности Vt или возможному теоретическому количеству комбинаций, которые можно составить с использованием ее элементов. В данном случае мы говорим о теоретическом потенциале, так как не все комбинации элементов могут представлять собой смыслообразующие аккомодаты. Поэтому реальная потенциальная вариативность схемы Vr имеет всегда более низкое значение и отношение Vr/Vt можно, в общих чертах, рассматривать как своеобразный коэффициент ее полезного действия.

Ассимиляционные процессы, обеспечивающие, как уже было сказано, экстенсивное развитие схем неразрывно связаны с аккомодацией. Включение нового составляющего в схему предполагает определенного рода рекомбинацию наличествующих в ней элементов, конечным результатом чего будет являться аккомодата, предполагающая использование вновь ассимилированного компонента. Вместе с тем, аккомодация может выступать и как независимый процесс, обеспечивая в стандартно заданной ситуации поиск новых комбинаций элементов, способных более эффективно удовлетворять потребность или комплекс потребностей, поставленных в соответствие конкретной схеме.

С позиции биологии возможность независимого протекания аккомодации подтверждается существованием так называемых «норм реакций». В процессе филогенеза происходит генетическая ассимиляция, состоящая в фиксации определенных фенотипических признаков. Этот процесс носит случайный характер и может рассматриваться как ответ генетической системы на стрессы, производимые внешней средой. В дальнейшем для каждого представителя вида могут наблюдаться ненаследственные вариации (аккомодаты), такие как изменения в форме или росте, но при этом все возможные вариации будут находиться исключительно в пределах допустимой «нормы» и не могут выйти за ее пределы.

В отличие от генетической ассимиляции психологический ее аналог представляет собой процесс, возможность осуществления которого является неотъемлемым условием нормальной приспособительной деятельности в случае постоянно меняющихся и усложняющихся условий обитания вида. При этом ассимиляция новых видов поведенческих реакций происходит, как правило, с определенным запасом или избыточностью и представляет собой, в ряде случаях, скрытое (латентное) научение обеспечивая тем самым избыточный «запас прочности» схемы. В дальнейшем, по мере осуществления приспособительных реакции происходит выявление наиболее эффективных, дополнительная (в силу необходимости и возможности) ассимиляция элементов-аналогов и рудиментация тех элементов, которые показали свою неуместность, не вступая в общее противоречие со схемой (попросту оказались менее эффективными).

В данном случае имеет место именно рудиментация, а не исключение или диссимиляция. Объясняется это тем, что этот процесс не предполагает сохранения структурной единицы знания лишь в качестве активного компонента схемы, но при этом, он и не обеспечивает полного удаления элемента и, следовательно, не имеет противоположную направленность процессу ассимиляции. В приводимой Пиаже формуле T+I→AT+E, составляющая E соответствует именно такому типу элементов. Принципиальная невостребованность приводит к их рудиментации (забыванию), но при этом, вполне вероятно сохранение следов энграмм, которые в определенной ситуации способны восстановить некоторые из таких элементов в общую структуру схемы. Кроме того, в отдельных случаях они могут проявляться в виде атавизмов. Например, человек недавно перестал носить наручные часы. Если подойти к нему на улице и поинтересоваться «который час?», велика вероятность того, что он воспроизведет характерный для этой ситуации жест рукой. В данном случае это действие и будет представлять собой атавизм. Более яркое проявление психологических атавизмов можно наблюдать при общей психической деградации, которая может быть связана с различного рода заболеваниями или процессами старения.

Вместе с тем, не все изначально ассимилированные в схему «лишние» элементы являются относительно «безобидными». Некоторые из них по тем или иным причинам могут вступать в различного рода противоречия со схемой и представлять собой не просто «балласт», но и помеху или даже угрозу приспособительным реакциям. Так, например, неправильный хват инструмента, применявшийся в работе и повлекший за собой закономерную травму должен быть действительно исключен из схемы как ее элемент или диссимилирован во избежание повторения травматической ситуации.

Процесс психологической диссимиляции представляется не менее активным, и, кроме того, более сложным, чем процесс ассимиляции. Связано это с тем, что в отличие от своего биологического аналога мы (и, по всей видимости, другие животные), не обладаем способностью уничтожать свои знания по собственному желанию или каким-либо другим естественным путем. Диссимиляция элементов познания невозможна за пределы общей структуры знания. Этот процесс возможен лишь применительно к конкретной схеме, определяющей совершенно конкретную сферу приспособительных реакций. Никакого противоречия в данном случае нет. Диссимиляция «вредного» элемента схемы, в силу озвученных причин, не может происходить «в никуда». Поэтому единственно возможным вариантом нам представляется не просто диссимиляция, но и одновременная его ассимиляция в другую схему, либо формирование таковой на основе диссимилируемого элемента.

Процесс диссимиляции

В данном случае функциональным назначением вновь создаваемой или модифицируемой схемы будет недопущение ошибочных, неверных действий. Наличие таких схем – «блокираторов», которые носят исключительно декларативный характер, и поэтому внешне никак себя не проявляющих, является важным условием осуществления эффективных приспособительных реакций или аккомодаций. Выступая в роли «внутреннего полицейского» такая схема активизируется в момент попытки применения неверного действия, которое может повлечь за собой пагубные для индивида последствия.

Вопрос формирования схем-блокираторов затрагивает все сферы деятельности человека и при этом одним из самых значимых факторов, а во многих случаях являющимся непосредственной причиной процесса диссимиляции, является потребностно-мотивационная сфера индивида. В частности, есть все основания говорить о том, что противопоставленность принятым в конкретном обществе нормам и принципам поведения ведет к образованию антагонистических комплексов схем, находящихся в постоянном напряжении. Отличительной особенностью таких комплексов является включенность одного и того же элемента в приспособительную схему и находящуюся с ней во взаимодействии схему-блокиратор. Причиной появления комплексов-антогонизмов является невозможность диссимиляции элемента из приспособительной схемы в силу его соответствия удовлетворению потребностей при одновременном явно выраженном наличии негативных последствий, что ведет к образованию сопряженной схемы-блокиратора.

Кратко обобщая вышеизложенное, можно говорить о том, что адаптационные процессы обеспечиваются не двумя, как указывал Пиаже, а тремя процессами – ассимиляцией, аккомодацией и диссимиляцией. При этом процесс диссимиляции протекает только в общем взаимодействии с процессами ассимиляции и аккомодации и конечным продуктом этого взаимодействия является либо создание новой декларативной схемы-блокиратора, либо модификация уже существующей такого рода схемы. Являясь противоположно направленным процессу ассимиляции, диссимиляция в ряде случаях выступает детерминантой образования декларативных схем, в то время как ассимиляция, в первоначальном психологическом понимании этого термина, является следствием ориентировочной деятельности или поискового поведения, направленного на удовлетворение возникшей потребности. Поэтому, учитывая сложность разделения этих двух видов ассимиляций, вполне возможно применение термина рессимиляция в тех случаях, когда идет речь о выводе элемента из схемы с одновременным включением его в схему-блокиратор.

Подчеркнем еще раз, что процесс аккомодации, как было показано выше, не является противоположно направленным ни к процессу ассимиляции, ни к процессу диссимиляции. Без него невозможно протекание двух других, но при этом аккомодация может выступать и как независимый, самостоятельный элемент когнитивного развития, обеспечивая качественное улучшение приспособительных реакций в стандартных ситуациях в рамках заданной схемы. И его независимое протекание, на наш взгляд, совершенно однозначно определяется термином «приспособление» который не является синонимом «адаптации» в силу того, что, адаптация обеспечивается всеми тремя озвученными процессами. Безусловно, бытовой язык допускает определенные терминологические «вольности», но в сфере научного знания необходимо четко разграничивать эти два понятия.

Творческая деятельность

Рассмотрим в аспектах ассимиляции и энергетийности творческую деятельность. Эту деятельность будем анализировать в рамках жизненного цикла человека.

В литературе описаны пять фаз жизненного пути. Первая фаза (возраст до 16-20 лет) характеризуется довольно низким уровнем самосознания и отсутствием самоопределения. Во второй фазе (с 16-20 до 25-30 лет) человек пробует себя в разных видах трудовой деятельности, заводит знакомство в поисках спутника жизни. Третья фаза наступает после 30 лет, когда человек находит свое призвание или просто постоянное занятие. В четвертой фазе стареющий человек переживает трудный возраст биологического увядания, ухода с работы, сокращения будущего времени жизни. Завершается путь к самоосуществлению, перестает функционировать самоопределение. В пятой фазе (после 65-70 лет) старики живут прошлым, влачат бесцельное существование, поэтому последний этап жизни не причисляют к собственно жизненному пути.

Развитие человека длится долго, но не бесконечно. После более или менее длительного периода эволюции начинается неотвратимый инволюционный процесс. В обыденном и научном языке процесс завершения развития обозначается очень просто: «зрелость» («зрелая личность», «зрелый человек», «зрелые мысли», «зрелое решение»). И если мы констатируем в определенный момент феномен зрелости, следующий шаг после зрелости – увядание. Когда человеческий индивид достигает зрелости, известно даже неспециалисту и это никак не возраст 55–60 лет, с которого принято отсчитывать старость. После 20–25 лет все люди в большей или меньшей степени начинают подчиняться инволюционным процессам, которые неуклонно начинают превалировать над эволюционными процессами и неминуемо ведут человека к духовной и физической смерти.

Итак, человеческий организм созревает к 20-25 годам. К этому времени заканчивается формирование всех генетически детерминированных морфофункциональных систем, в том числе и центральной нервной системы. Развитие организма закончено. Генетическая программа выполнена. После этого возраста трудно ожидать каких-либо существенных изменений в индивидуальном и личностном функционировании человека.

После 20-25 лет происходит постепенное снижение психической активности со всеми вытекающими отсюда последствиями. Если мы и наблюдаем незначительное количество индивидов, не подчиняющихся этому общему биологическому закону, то это еще не значит, что последние представляют собой некий человеческий абсолют или идеал, к которому необходимо стремиться. И уж ни в коем случае нельзя рассматривать индивидов с продленным периодом функциональной активности центральной нервной системы как нормальное явление. Это не есть норма, поскольку креативная личность представляет собой редкое, краевое явление.

Человек после 30 лет, бессознательно чувствуя свою ненужность и исчерпанность, постепенно впадает в тоску и единственным его утешением является мысль, что может быть, если он не нужен природе, он нужен богу? «Как могу я заслужить его любовь? Может быть, я должен отказаться ради него не только от знаний, но и от природы?» – спрашивает себя инволюционирующая личность.

Среди общих закономерностей инволюционных личностных процессов выделяются падение активности, замедление психических процессов, ухудшение самочувствия, изменение отношения к явлениям и событиям окружающей жизни, изменение направленности интересов, сужение круга интересов. Новое все более и более становится чужим и даже враждебным. Нарастает консерватизм, оппозиция к новшествам, брюзжание, недовольство окружающим, падает способность радоваться, снижается эмоциональный резонанс, все видится в мрачном свете, нарастает упрямство, ригидность характера. Наряду с этим, пожилым людям свойственно стремление идеализировать прошлое, тенденцию к воспоминаниям, переоценке «старого доброго времени». У старого человека зачастую снижается самооценка, возрастает недовольство собой, неуверенность в себе. Старики становятся сверхосторожными, более скупыми, мелочными, педантичными. Меняется все мироощущение и миропонимание.

В оптимальном варианте, по теории Эрика Эриксона, финальная стадия жизни должна заключаться в ощущении завершенности, чувстве исполненности и в уверенности в правильно прожитой жизни. Те, кто не достигают этого ощущения исполненности, переживают раскаяние и отчаяние по поводу упущенных шансов и ничтожности выборов. Они страстно мечтают еще об одном шансе и мучительно боятся внезапной смерти, в противоположность людям с чувством исполненности собственной жизни, которые принимают смерть как нормальный конец своеобразного, наполненного впечатлениями, путешествия.

***

Главной движущей силой психического развития является врожденное стремление человека осуществлять самого себя. «Самость» «представляет собой интенциональность или целенаправленность всей личности.

Сформулирована идея о четырех врожденных базальных тенденциях личности, по которым возможно развитие «самости» личности: это тенденция к удовлетворению простых жизненно важных потребностей, тенденция к адаптации к объективным условиям среды, тенденция к творческой экспансии – стремление к расширению жизненной активности, к овладению новыми предметами и тенденция к установлению внутреннего порядка. Эти основные тенденции сосуществуют во времени. Но в зависимости от возраста и индивидуальности доминирует то одна, то другая из них. Для самоосуществления признается наибольшая роль творческой экспансии, но оптимальным для психического здоровья считается развитие всех базальных мотиваций.

Нормально функционирующий мозг всегда стремится автономно поддерживать определенный уровень сенсорной стимуляции, на эмоциональном, когнитивном, сознательном и поведенческом уровне регулируя эти процессы.

Практически, организм никогда не находится в равновесном состоянии с окружающей средой. Будучи неравновесной системой, организм все время на протяжении развития меняет формы своего взаимодействия с условиями окружающей среды. Меняется не столько среда, сколько прежде всего сам организм. В зависимости от особенностей его физиологии в различные возрастные периоды организм сам устанавливает соответствующие формы взаимодействия с ней.

Чем выше энергетический потенциал мозга, тем большее количество информации он не только способен, но и вынужден связывать для уменьшения психического напряжения. Чем выше энергетический потенциал мозга, тем более сложный, насыщенный, а, следовательно, и энергоемкий поток информации он должен поглощать для снятия возникающего напряжения.

Ассимиляционная деятельность мозга состоит в том, что он активно поглощает и связывает информацию, утилизируя психическую энергию, которая вызывает состояние психического напряжения. Если информация, необходимая для биологической адаптации, будучи ассимилированной, оставляет нереализованный запас психической энергии – в системе возникает напряжение, вызывающее различные психологические переживания на эмоциональном уровне (скука, тревога, любопытство)

Таким образом, любую психическую деятельность возможно объяснить с позиций базового психодинамического принципа гомеостатичности.

С позиций ассимиляционной теории психической деятельности накапливание свободной энергии в глубинах психики приводит к напряжению, и личность сознательно стремится создать для себя ситуацию с максимально непрогнозируемым исходом, с максимальным количеством возможных вариантов решений. Одним из уникальных способов утилизации свободной психической энергии является творчество. По своей сути, творческий процесс представляет собой создание уникальных нешаблонных функциональных систем, максимально энергоемких и максимально бесполезных с прагматической точки зрения. Но творческий процесс неэкономен по своей сути, ибо само его назначение с биологической точки зрения представляется неким подобием клапана, который позволяет стравливать накапливающуюся энергию, нерастраченную в целях адаптации к окружающей среде и биологическому выживанию.

Можно попутно отметить одно заблуждение, часто возникающее при непонимании психодинамических тенденций связывания свободной энергии. В многочисленных мотивационных теориях познания часто можно встретиться с переносом цели на средство достижения цели. Открытие новых фактов, стремление к знаниям трактуется как цель познавательной деятельности и цель творчества. Это не так. Новое – это максимально недифференцированная информация, на систематизацию которой тратится значительное количество свободной энергии живой системы, в итоге чего возникает редукция напряжения и связанное с этим чувство удовольствия. Не существует в мире никакой «жажды открытий» или «жажды знаний и понимания». Познание – один из высокоэффективных способов редукции значительного напряжения, создаваемого избытком свободной энергии в живой системе. Результат этой деятельности – знание, – побочный продукт деятельности, цель которой в ином. Знания имеют ценность для социума примитивных личностей со сниженным энергетическим потенциалом, так как позволяют им экономить собственные запасы иссякающей энергии, действуя по готовым шаблонам. Для человека с избытком свободной энергии открытие является по меньшей степени побочным продуктом, а в принципе и огорчением. Если бы была какая-либо жажда открытий, то любой ученый приходил бы в жуткий восторг, узнав, что другой ученый, занимающийся параллельным исследованием, добился результата. На самом деле это не так. Подсказки любят только тупые дети, креативный ребенок воспринимает подсказку как обиду и дает бурную эмоциональную реакцию – так как у него фрустрирована потребность в самом творческом процессе, который поглощает значительное количество энергии.

Творческая деятельность – это с одной стороны роскошь, а с другой стороны наказание, которые получило человечество, в процессе цивилизации сведя до минимума необходимость использовать психическую энергию в целях непосредственной биологической адаптации и выживания. Результаты этого процесса, если отбросить предрассудки, можно видеть повсюду: никакая индустрия развлечений уже не компенсирует человечеству избыток свободной психической энергии. Люди, которые на инвалидных колясках поднимаются в горы, или о школах выживания, в которых люди сознательно максимально ограничивают свои цивилизационные преимущества перед живой природой и пускаются в отчаянные путешествия, оставаясь один на один с природой – все это следствия одного и того же патологического процесса.

До настоящего времени невозможно было найти объяснение механизму, посредством которого сенсорная депривация вызывает в эксперименте или в клинике психические изменения. (Сенсорная депривация – частичное или полное лишение одного или более органов чувств внешнего воздействия. Самые простые устройства для депривации, такие как повязка на глаза или затычки для ушей, уменьшают или убирают воздействие на зрение и слух, в то время как более сложные устройства могут «отключать» обоняние, осязание, вкус, температурные рецепторы и вестибулярный аппарат. Сенсорная депривация используется в нетрадиционной медицине, йоге, медитации, психологических экспериментах (например, с камерой сенсорной депривации), а также для пыток и наказаний.)

В 60х годах Хебб и его сотрудники из университета Мак Гилла в Монреале содержали щенков в течение 7–10 месяцев в условиях сенсорной и когнитивной депривации. Последствия проявились в том, что собаки вырастали «тупыми», неспособными к учению, гиперактивными, эмоционально незрелыми. Чем совершеннее ограничивалось поступление раздражителей, тем большей являлась нецелесообразно эксплоративная активность пораженных животных.

Аналогичное воздействие сенсорной депривации описано и у детей. Психическое напряжение, возникающее у детей, которые по какимлибо причинам лишены нормального контакта с окружающей средой, начинает разряжаться в виде недифференцированных, грубых аффективных вспышек. Известен пример Хелены Келлер, которая родилась изначально слепой и глухой, количество сенсорных раздражителей у нее было крайне ограничено и девочка вела себя совершенно «дико и неукротимо», разряжая свое напряжение в резких аффектах и являлась чрезвычайно трудным ребенком, из-за чего она и попала в учереждение для слепых детей в Бостоне, где затем начался путь ее «фантастического восхождения». По мере понимания сигналов, поступающих из окружающего мира, и при систематическом развитии умения общаться с другими людьми, она за удивительно короткий срок социализировалась.

В дальнейшем сотрудники Хебба стали изучать воздействие сенсорной депривации не только на ранних этапах онтогенеза, но и на взрослых особях, в том числе и на людях. Здоровые студенты-добровольцы помещались в лежачем положении в звуконепроницаемую камеру с максимальным ограничением поступления сенсорной информации. Они лежали без движения целыми днями и только при желании могли встать поесть и отправить свои естественные потребности.

Вскоре после начала эксперимента появлялись интенсивные мечты о любом стимуле и большинство студентов не выдержало больше 72 часов. У тех, кто остался дольше, появились зрительные галлюцинации и бредовые идеи. Усиленное воображение создавало «живые образы», содержащие сначала лишь точки и черточки, позднее же целые сцены, напоминающие цветной мультипликационный фильм. Галлюцинации очень напоминали сновидения или состояния, вызванные приемом мескалина или ЛДС-25. В записи ЭЭГ подавлялась обычная альфа-активность и появлялись дельта-волны.

В дальнейшем Д. Лилли (1956) и Д. Ширли (1960) попытались провести редукцию всех сенсорных раздражителей. Испытуемые с дыхательным аппаратом погружались в резервуар с теплой водой, в котором они находились в свободно парящем состоянии. Согласно инструкции они двигались как можно меньше. При этих условиях уже приблизительно после одного часа появлялось внутреннее напряжение и интенсивный «голод» в смысле стимулов, далее через 2–3 часа появлялись визуальные галлюцинаторные переживания, сохранявшиеся частично и после окончания эксперимента.

Свои эксперименты Лилли проводил на себе, пребывая по многу часов в кессоне, обычно предназначенном для проверки снаряжения водолазов. Лилли отмечал, что в начале эксперимента происходит мощный подъем внутреннего напряжения, которое становится почти невыносимым и вызывает сильное желание выйти из камеры.

При этом, как можно убедиться на опыте, психическая энергия, не находя себе пищи, вызывает субъективное чувство нарастающего напряжения, активизирует человека и толкает на поиск какой-либо психической активности. Если человек не может предоставить мозгу эту активность и информацию, мозг начинает сам продуцировать галлюцинаторные образы и переживания, утилизируя тем самым свободную психическую энергию.

Известны особые состояния людей, находящихся длительное время в одиночестве. Не имея возможности удовлетворить свою потребность в общении, они персонифицируют в своем воображении как неодушевленные предметы (куклу, Луну), так и животных (от пауков, мух, тараканов до кошек, собак, лошадей), создают воображаемых партнеров, доходящих в своей яркости до эйдетических представлений, с которыми начинают беседовать вслух или вести диалоги с самим собой в форме устной или письменной речи. Подобные формы общения, по заявлениям людей, находящихся в изоляции, снимает напряженность, дает эмоциональную разрядку и в какой–то степени восстанавливает нервно-психическое равновесие.

Перед психологами, проводящими эксперименты по сенсорной депривации, стала весьма сложная проблема теоретического объяснения возникновения психического напряжения и расстройств психической деятельности на фоне удовлетворения, казалось бы, всех биологических потребностей. Ни гомеостатическая модель Фрейда, ни павловская рефлекторная теория высшей нервной деятельности, ни бихевиористическая схема «стимул–реакция» не позволяли, казалось бы, дать ответ на этот вопрос.

Хебб и Даффи попытались объяснить эти феномены с помощью теории «оптимального уровня активации». Они высказали предположение, что существует определенный уровень сенсорной стимуляции, который позволяет организму функционировать наиболее эффективно. Этот уровень не соответствует абсолютному нулю и зависит от физиологического состояния человека на данный момент. Имеется мнение, что эта теория позволяет непротиворечиво объяснить, чем вызывается какое-то поведение. Однако можно предложить и другую точку зрения.

Теория оптимального уровня стимуляции оставляет совершенно открытым вопрос: для чего человеку (и, видимо, другим высшим животным) необходим постоянный поток информации?

Если лишение человека сенсорной стимуляции вызывает состояние внутреннего психического напряжения, сравнимое с тем напряжением, которое возникает при неудовлетворении известных физиологических потребностей, можно предположить, что энергетический поток и мотивация когнитивной деятельности не связаны только лишь с этими потребностями. Имеется самостоятельная физиологическая потребность в информации, что возможно связано с избыточностью энергетического обеспечения базовых физиологических нужд. Информационная потребность – не только результат когнитивной деятельности в известной цепочке: потребность – отрицательные эмоции – мотивация – когнитивная деятельность – удовлетворение потребности – положительные эмоции, но и как бы остаток избыточной психической энергии, нереализованный в ходе удовлетворения базовых физиологических потребностей.

Внешняя среда играет при этом роль связующего, преципитирующего агента, который осаждает, поглощает и утилизирует психическую энергию путем предоставления различных сенсорных стимулов и раздражителей. Чем большим количеством остаточной психической энергии обладает индивид, тем большее количество нейтральной информации (то есть информации, не имеющей отношения к удовлетворению основных биологических потребностей) должен получить индивид.

Феномены, связанные с сенсорной депривацией, не только легко теоретически объяснимы с ассимиляционной точки зрения, но и великолепно доказывают ассимиляционный принцип построения психической деятельности.

Когда мы можем ожидать максимальное количество свободной психической энергии у человеческого индивида? В соответствии с онтогенетическим принципом – в раннем детстве. И внутренняя свободная психическая энергия настолько явно проявляется в детях, что некоторые даже сравнивает ее с инстинктом: творческие способности детей в особенно яркой форме выражается в организуемых ими играх, диктуемых внутренней потребностью, в которых проявляется много фантазии и воображения. И в этом смысле игра, детские рисунки, лепка, разнообразные проявления двигательной активности (дома, во дворе) представляют собой как бы форму инстинкта, которому надлежит осуществиться именно в эти возрастные периоды.

Внутренняя энергия – это, конечно, не инстинкт, потому что инстинкт – это по своей сути биологически детерминированный и запрограммированный путь утилизации психической энергии с целью биологической адаптации. Согласно классической психоаналитической теории инстинкт представляет собой врожденное, биологически детерминированное побуждение к действию. Считается, что инстинкт должен иметь биологический источник, запас энергии этого источника, цель, то есть осуществлять специфические для данного инстинкта действия, ведущие к его удовлетворению и к разгрузке заключающейся в нем энергии и объект, в отношении которого цель может быть достигнута.

В плане данного определения потребность в информации можно рассматривать как специфический инстинкт, потому что для психической разрядки информация выполняет роль специфического объекта, ведущего к удовлетворению и разгрузке от остаточной психической энергии.

Сомнительно, чтобы каждый инстинкт имел собственный запас энергии. В психодинамической психологии и аналитической психотерапии монопольным владельцем психической энергии подразумевается система Ид, которая непосредственно направляет психическую энергию по каналам генетически детерминированных инстинктивных матриц. Морфофункциональные системы инстинктивного поведения частично формируются уже к моменту рождения (сосательный рефлекс), частично продолжают формироваться в процессе онтогенеза. На протяжении первого года жизни практически все количество свободной энергии организма расходуется на морфогенез и построение индивидуальной первичной когнитивной структурно–системной матрицы (сетки) окружающей реальности.

Чем больше у ребенка психической энергии изначально, тем большее количество нервных элементов может принять участие в сенсорной и когнитивной переработке окружающей реальности, тем более тонкую когнитивную сетку он сможет накинуть на окружающий его мир. Окружающая среда при рождении предстает перед ребенком недифференцированным хаосом, набором звуков, запахов, цветов, тактильных и кинестетических ощущений (хотя может быть это не совсем верно – есть данные, что уже непосредственно после рождения ребенок отдает предпочтение при фиксации взора изображениям человеческого лица.) Для упорядочения и структурирования этого огромного количество информации требуется гигантское количество энергии, и несомненно, дополнительные факторы, такие как болезнь или лишение матери с ее стабилизирующим эффектом, могут привести к дефектам когнитивной структурной сетки, сквозь которую в дальнейшем с той или иной степенью энергичности будет пропускаться субъективная и объективная реальность. При этом дефект понимается нами не в смысле искажения восприятия основных параметров реальности, а в смысле принципиальной невозможности восприятия тонких деталей и связей реальности. Чем меньше величина ячейки структурной сетки, тем более тонкие нюансы окружающего мира сможет отразить, а затем опосредованно использовать в мыслительной деятельности или выразить в творчестве индивид и наоборот.

Феномен когнитивной структурной сетки – достаточно фундаментальное понятие и касается всех сторон деятельности индивида на протяжении всего онтогенеза. Сомнительно, чтобы формирование ее было возможно после завершения пубертатного периода, сомнительно также, что в ее формировании большую роль играют средовые факторы. Можно предположить, что структурная сетка и общая активность определяют наиболее общие факторы интеллекта, памяти, когнитивных процессов и личности в широком смысле. Человек с крупноячеистой когнитивной структурной сеткой в принципе, абсолютно, исходя из определения, никогда не сможет увидеть того мира полутонов, деталей, опосредованных и далеких связей, которые всегда лежат на ладони перед человеком с мелкоячеистой сетью. Никогда человек с крупноячеистой сеткой не поймет книги, написанной мелкоячеистым языком. Он даже в принципе не может понять, как такую книгу можно читать. В языке этот феномен достаточно точно обозначен выражением «не улавливать смысла». Два человека с мелкоячеистосетчатым мышлением в присутствии человека с крупноячеистосетчатым мышлением могут обсудить последнего с ног до головы вслух, используя очень тонкую систему коммуникации, а последний даже не заподозрит, о чем идет речь. Подобный феномен позволяет даже во времена строжайшей цензуры печатать в открытой печати совершенно издевательские для режима и отдельных лиц вещи на очень мелкоячеистосетчатом языке, используя вторичные и третичные ассоциации (Эзопов язык), заведомо зная, что спрятанная информации будет воспринята только крайне ограниченным кругом людей.

Для определения степени структурированности сетки на практике обычно используется при общении некий писательский каталог, анекдоты. Поскольку каждый писатель создает свои произведения только на определенном уровне структурной сетки, количество мелкоячеистых писателей достаточно ограничено, они известны наперечет, и если человек способен читать такой текст и получает от этого удовольствие – значит, априори можно предполагать, что ячеистость структурной сетки его психической деятельности, по крайней мере, не ниже ячеистости сетки писателя. Несколько контрольных фраз всегда позволяют в течение нескольких минут подтвердить или усомниться в действительном положении дел.

Поэт или философ улавливают и оперируют такими тончайшими нюансами феноменального и номинального бытия, что лишь обладая соответствующей мозговой воспринимающей структурой, мы сможем увидеть ту картину, которую они изобразили в своем творчестве.

К одним из самых мелкоячеистых философов двадцатого века можно отнести Мартина Хайдеггера. Большинство его работ и особенно «Время и бытие» написаны на удивительном по своей трудноуловимости языке.

Он изображает детали таких прозрачных феноменов бытия, которые в целом неуловимы для сознания большинства людей, не говоря уже о том, чтобы улавливать их мельчайшие детали и взаимосвязи вслед за Хайдеггером. Бытие, понятое им как имение места, которое только и дает свое место всему, само себя при этом удерживая и отнимая, всегда уместное бытие – хорошая загадка для любого мозга.

Один из самых мелкосетчатых поэтов двадцатого века – Иосиф Бродский. Есть люди, которых всегда интересно слушать, даже если они рассказывают о канцелярской кнопке. Иосиф Бродский относится именно к таким людям. Тот мир, который он видел, тот мир, который он изображал – практически бесконечно уникален.

Когда мы будем разбирать психологию примитивной личности, психологию большинства людей, мы ни в коем случае не должны считать, что их мировосприятие неправильно или искажено. Их мировосприятие совершенно нормально, они адекватно, но крупно, грубо, примитивно отражают объективную и субъективную реальность.

Примитивная и креативная личность живут, можно сказать, в разных измерениях, они видят разный мир и нельзя сказать, какой из них более или менее правилен. Они оба правильны и в то же время оба неправильны.

В жизни же это проявляется тем, что например, когда примитивная личность смотрит крупноячеистый сериал с утрированными характерами, гипертрофированной мимикой и пантомимикой, плоскими диалогами, примитивными сюжетами – она их понимает, они равновелики ее внутреннему душевному личностному устройству и поэтому вызывают адекватный эмоциональный эффект. Человек смеется, когда показывают смешную сцену, и плачет, когда показывают грустную. Поведение человека с мелкоячеистой когнитивной сеткой будет совершенно противоположным.

И то, что эти процессы энергозависимы, подтверждает еще и то, что даже креативная личность, то есть человек с высоким потенциалом психической энергии и мелкоячеистой когнитивной сеткой после напряженной психической деятельности неспособен часто воспринимать сложную информацию и с удовольствием смотрит тот же сериал, или читает детектив. Но стоит ему отдохнуть, как избыток психической энергии, не связываемый этой слишком простой информацией, приведет к возникновению эмоционального отвращения к примитивной информации и он снова достанет с полки томик Чехова, Бродского, Пастернака, включит фильм Тарковского.

У животных имеются готовые, врожденные каналы утилизации нервнопсихической энергии – это инстинкты. В поведении человека инстинкты также играют свою роль, однако они ни в малейшей степени не могут полностью удовлетворить потребностей социальной адаптации.

Более того, начиная с первых месяцев после рождения, генетически запрограммированные функциональные каналы утилизации свободной энергии начинают наталкиваться на все более возрастающее ограничительное воздействие факторов социального характера. При этом утилизация психической энергии начинает происходить по другим каналам.

Процесс перераспределения или использования, утилизации внутренней энергии на психические цели в психоаналитической литературе принято обозначать термином «катексис» (от греческого kathexo – занимать). Сам Фрейд пользовался в своих работах термином «Besetzung», что означает занятие, захват, оккупация. Фрейд объяснял смысл «besetzung» – «katexis» как «сумму психической энергии, которая занимает или облекает объект или отдельные каналы».

С помощью механизма катексиса Фрейд объяснял процесс ранней социализации ребенка. «Ребенок катектирует идеалы родителей, и они становятся его идеалами; он катектирует запреты родителей и они становятся его совестью». Таким образом, по Фрейду, происходит формирование одной из важнейших структур личности – Суперэго с его катексисной направленностью против инстинктивных целей Оно. Между этими двумя функциональными образованиями формируется буферная зона Эго с преимущественно когнитивной направленностью и подчиненная принципу реальности. При этом функцией поставщика психической энергии обладает, подчеркнем еще раз, только Оно. И Суперэго и Эго обладают только лишь катексисными функциями, они не обладают собственными автономными источниками питания, а могут лишь оккупировать и конвертировать ту часть психической энергии (libido), которая реально необходима индивиду для лучшей адаптации в биосоциальной среде. В психоанализе все конфликты внутри личности сводятся к противопоставлению между мощным энергетическим напором со стороны Оно, которое всегда стремится реализовать и сбросить избыток психической энергии по каналам наиболее просто устроенных инстинктивных матриц, и сопротивлением более сложных, но и с другой стороны, позволяющих связать большее количество психической энергии, благоприобретенных матриц Эго и Суперэго.

Мерфи (Murphy, 1937, 1947), используя биосоциальный подход к личности и фрейдовскую теорию катексисного формирования основных структур личности, рассматривал человека как организованное поле внутри более широкого поля постоянного взаимодействия приходящих, исходящих и входящих энергий.

К основным компонентам личности он относил:

  • физиологические предрасположения, возникающие из наследственных и эмбриональных предрасположений;
  • канализацию как процесс (имеющий катексисную природу), благодаря которому мотив или концентрация энергии находит путь к разряду в поведении;
  • условно-рефлекторные ответы, которые представляют собой связи между внутренними условиями тканей и специфическими формами поведения;
  • познавательные или перспективные навыки как продукты второго и третьего компонентов. В конечном счете, по его мнению, элементами личностной структуры оказываются потребности (needs) или напряжения (tensions).

Таким образом, Мерфи, развивая взгляды Фрейда, рассматривает процесс социализации личности как катектирование психической энергии имеющей своей основой биологические органические источники.

Вся динамика личности и ее онтогенез с психодинамических позиций всецело определяется динамикой и термодинамикой базового энергетического потенциала Оно – libido. Угасание libido в процессе онтогенеза приводит к существенному улучшению функционирования Эго и Суперэго, которое теперь освобождается от разрушительных наскоков Оно. C уходом чувственности приходит нравственность. Существенно улучшается социальная адаптация за счет когнитивных структур Эго, но неизбежно начинается упадок познавательной потребности, творческого потенциала, потому что творчество представляет собой сублимированный поток психической энергии, не связанной с помощью когнитивных ячеистых структур Эго.

Феномен любопытства определяется не каким-либо внешним новым, незнакомым объектом, (как это считал, например В. Мак-Даугалл, который считал любопытство и связанную с ним эмоцию удивления одним из основных инстинктивных процессов в человеке и считал, что «естественным возбуждением данного инстинкта, по-видимому, является любой предмет, сходный и в то же время заметно отличный от знакомых, привычных замечаемых предметов»), а наличием или отсутствие свободной энергии libido, способной активизировать сенсорно-когнитивные структуры Эго. Если энергия отсутствует, никакой «предмет», никакое явление не вызовет у индивида ни малейших признаков любопытства. Этот феномен можно наблюдать при посещении музеев или во время туристических поездок, когда через определенный промежуток времени, избыток информации истощает все запасы психической энергии и никакая диковинка, даже восьмое чудо света, ни привлечет к себе ни малейшего проблеска любопытства.

Если же энергии по тем или иным причинам в избытке, как это бывает у детей, или при сенсорной депривации, или у креативной личности, тогда последняя спичка становится предметом пристального любопытства и многочасовых игр.

Последователь Мак-Дауголла – Берлайн также при анализе любопытства совершенно не учитывал базовые психодинамические модели личности и даже пытался опровергать их, указывая, что исследования Пиаже опровергают сексуальную либидозную подоплеку любопытства на том основании, что Пиаже и другие исследователи раннего детства сообщают об интенсивном любопытстве и исследовательской активности у детей задолго до появления речи. Однако, как известно из работ Фрейда, конфликт между либодозными силами и средовыми факторами возникает у ребенка задолго до формирования речи и вынуждает ребенка к формированию новых функциональных моделей поведения, что обязательно влечет за собой поисковую активность и направляет часть libido вовне, что проявляется на психологическом и поведенческом уровне как любопытство.

Тезисы Берлайна о том, что любой стимул вызывает ответ в виде побуждения к порождению стимула (любопытство), и что организм будет действовать в отношении стимула, вызывающего любопытство, так, чтобы увеличить стимуляцию, совершенно не соответствуют реальности.

Только непонимание или отрицание единого энергетического потенциала, определяющего индивидуальную траекторию развития индивида, отрицание единой черты, подводящей общий баланс всем энергетическим процессам, происходящим в организме, того, что в психодинамической психологии и психотерапии принято обозначать как libido, способно породить ту массу проблем, с которыми сталкиваются ученые, неправильно понимающие психодинамическую теорию. Утверждая (совершенно безосновательно), что если энергией побуждающей к деятельности обладают лишь инстинкты (на самом деле инстинкты – это лишь врожденные морфофункциональные системы утилизации либидозной энергии), они торжествующе задают вопрос – чем же тогда объясняется поведение животных и человека в тех случаях, когда, казалось бы, все известные инстинкты удовлетворены? И тут же начинают вводить разнообразные инстинкты любопытства, функциональные автономии и т.п. и доказывать, что инстинкт любопытства лежит в основе самых замечательных достижений человека, так как именно в нем (а не в libido Фрейда, от которого так пахнет сексом) коренятся истоки научной и теоретической деятельности.

White, 1959, цитируя ранние работы Берлайна, 1950, 1955 и Butler, 1953, которые показали, что животные действуют в отсутствии какого-либо определенного влечения или биологической недостаточности, создает исключительно удивительную теорию действенности – мотивации к достижению компетентности. За счет какой энергии существует эта деятельность, если она полностью оторвана от основных энергетических источников, питающих инстинктивные катексисные и социальнообусловленные антикатексисные функциональные образования? Ответ довольно оригинален: «Ее энергией является просто энергия живых клеток, составляющих нервную систему, стремление к действенности представляет то, что хочет делать нервно-мускульная система, когда не занята иначе и не стимулируется окружающей средой».

Подобные теории возникают из-за отсутствия желания понять и признать общую термодинамическую и энергетическую обусловленность онтогенетического развития личности. Это приводит к повторяющимся и повторяющимся попыткам вывести те или иные стороны психической деятельности индивида, которые представляются авторам наиболее «человеческими» за рамки онтогенеза, обосновать их самостоятельную сущность, несводимость и не зависимость от более глубинных процессов психического развития. Наиболее последовательные в этом направлении авторы, типа Олпорта наделяют эти структуры независимым автономным источником питания.

Психологически феномен создания подобных теорий понятен. Чаще всего они создаются людьми немолодыми. Механизм защиты от угасания собственного творческого потенциала с помощью отрицания очевидных явлений и замена фактов фантазиями не представляет ничего нового и необычного среди механизмов психологической защиты. На этом стоит и будет стоять великий человеческий Утопизм и великая человеческая Вера.

За счет огромного количества энергии ребенок может позволить себе деятельность с максимальной степенью свободы и максимальным количеством свободных вариантов – это игры. Взрослый человек не может жить в мире, где ложка – это пароход, а табуретка – это дворец. Ребенок живет в этом мире с утра до вечера. Ребенок не только усваивает гигантское количество информации (вербальную и невербальную знаковую систему, навыки и т.д.), он умудряется при этом переворачивать получаемую информацию с ног на голову (а может быть и наоборот) и доводить взрослых дядей и тетей до умоиступления, как это любил делать один трехлетний мальчик, который периодически менял имена всем окружающим родственникам и заставлял их правильно откликаться на них.

Лейтес не только блестяще заметил самую основную особенность одаренных детей – их ненасытную потребность в психической деятельности, но и задался вопросом: «склонность ли к труду содействует подъему сил и убыстряет развитие или же сам ускоренный темп развития ребенка требует непрестанной умственной деятельности?... Если дети тянутся к умственным усилиям потому, что в такой нагрузке органически нуждается их развивающийся мозг, то можно ли знать, что станет с отличающей этих детей психологической особенностью, когда темп развития замедлится или же когда будет достигнута зрелость?» (Лейтес Н.С. К вопросу о динамической стороне  психической активности. – В кн.: Проблемы дифференциальной психофизиологии. М., 1977. – С.164–179).

Знать не только можно, но и нужно. После достижения зрелости мозг нуждается во все меньшем и меньшем количестве информации, все более утрачивается гибкость и способность к адаптации в новых условиях. Этот процесс у разных людей начинается в различное время: первые его признаки можно обнаружить уже в возрасте 9–10 лет, он очень заметен в возрасте 13–14 лет, но наиболее отчетливо он обозначается в возрасте 20–25 лет, когда полностью заканчивается биологическое созревание.

При этом психологам известен тип возрастного умственного развития «несколько замедленный, растянутый, когда исподволь, постепенно происходит накопление определенных достоинств интеллекта». Лейтес отмечает, что такой путь возрастного развития на первый взгляд менее благоприятный, может оказаться перспективным и обусловливать последующий подъем умственных сил.

Повышенная умственная активность, фантазии, игры детей – есть следствие потребности и желания связать значительное количество свободной психической энергии. Активность детей и младших школьников носит универсальный характер, а «у старших школьников, – как отмечает Лейтес, – она имеет уже избирательный характер (вследствие понижения энергии)... Существенно, что возрастные различия касаются и таких проявлений активности, которые от младших классов к старшим отнюдь не возрастают, например легкость ее пробуждения, непосредственность реакций на окружающее в ходе возрастного развития идет на убыль».

«Крайним упрощением было бы думать, – пишет Лейтес, – что переход от более младших возрастов к старшим означает только подъем на более высокий уровень... По-видимому, в ходе возрастного развития происходит не только последовательное увеличение возможностей нервной системы, но и ограничение некоторых ценных ее свойств». Еще В. А. Сухомлинский заметил, что умственные способности ребенка словно постепенно угасают и притупляются уже в годы отрочества, т.е. за время пребывания его в школе.

Этот процесс, наблюдаемый в детском возрасте настолько поразителен, что невольно возникает иллюзия, что что-то или кто-то внешнее останавливает дальнейшее развитие ребенка.

Но это не так. Энергия иссякает, и ребенок уже не способен разбрасывать свою энергию, он стремиться сохранить ее. У единиц эта энергия не иссякает, и они вынуждены заниматься творчеством как единственно возможной деятельностью, которая позволяет им максимально связать свободную энергию. Начинается расхождение между креативной и примитивной личностью.

При этом примитивная личность, чье умирание началось раньше, вместе со всеми лучше адаптируется к регрессу, чем креативная личность. Известно, что в основе психотравмирующего воздействия важное место занимает тот факт, что только ты подвергаешься его воздействию. Когда какие-либо несчастья затрагивают всех – они наносят значительно меньший психотравмирующий ущерб. «На миру и смерть красна». Поэтому примитивные личности, с удивлением обнаруживая, что жизнь, по сути дела, остановилась, что все мечты юности как-то незаметно остались позади и нет никаких поводов думать, что в жизни что-то кардинально изменится, с опаской оглядываясь кругом, замечают, что что-то подобное происходит с подавляющим большинством сверстников. Во время встреч одноклассников принято смеяться над своей юностью, но смех – ведь это защита. Не так ли!? Ведь за этим смехом такая боль, столько страдания. Поэтому примитивные личности так склонны к фантазиям на тему «Подарок судьбы», как они найдут чемодан с долларами или выиграют приз в лото или в рулетку. Поэтому всегда пользуются таким огромным успехом фильмы и романы, где герой случайно получает в свое распоряжение силу, власть, могущество. Классический роман – «Граф Монте-Кристо».

Но в целом примитивная личность достаточно хорошо справляется с началом регресса, тем более что стабильная социальная система всегда предоставляет для смягчения этого процесса массу лекарств.

Труднее приходиться креативной личности, которая с каждым годом, после 25–30 лет начинает все больше и больше осознавать собственную непохожесть, собственное одиночество, а в дальнейшем при неизбежном, только запоздалом регрессе, она переживает его намного болезненнее, поскольку страдает в одиночестве и не умеет найти себя в примитивной жизни. Динамика психической деятельности, равно как и ее потолок, обусловлены биологически. После определенного периода расцвета достигается пик, после которого начинается более или менее плавный регресс, остановить который вряд ли возможно и нужно.

В период становления психической деятельности ребенок обладает значительной пластичностью и значительными резервными возможностями. В период становления психической деятельности можно существенно увеличить скорость и объем ассимилируемой информации, ее уровень сложности, то есть ребенка можно «развить». Это не столько трудно с практической точки зрения, сколько опасно. Мы хорошо знаем, что рано или поздно начнется регресс, шансы на то, что период развития у ребенка окажется затянутым во времени ничтожно малы. При этом, чем выше взлет, тем круче будет перелом, тем острее и осознаннее будет кризис аутентичности, тем скорее мы можем ожидать самый широкий спектр различных психологических и патопсихологических девиаций.

Родители, которые как бы ориентируют своего ребенка на бесконечное развитие, учителя, которые ждут от подростка бесконечного совершенствования, напоминают авиадиспетчеров, которые отправляют в полет самолет, не думая о том, что ему суждено когда-нибудь приземлиться, и не позаботившись научить летчика выпускать шасси. Только жизнь – не гуманный педагог, она быстро умеет обламывать крылья.

При этом мы еще и еще раз подчеркиваем, что в самом процессе инволюции нет ничего патологического и даже болезненного. Сам по себе регресс, как и любой регресс, очень приятен. Страшен в психопатологическом отношении резкий перелом – кризис аутентичности. И даже не столько он, сколько его осознание.

Психология примитивной личностиь

Обратимся к работам врача-психиатра Ю. Вагина, в которых проводится сравнительный анализ примитивной и креативной личности. Термины «креативный» и «примитивный» по отношению личности Ю. Вагин применяет в связи с наличием или отсутствием у человека способностей к творческой деятельности. Мы бы предпочли вместо этих терминов использовать такие слова, как «созидательный» и «ординарный». Также, на наш взгляд, Ю. Вагин порой склонен к чересчур эмоциональным и категоричным заявлениям. Однако, по своей сути, разделение людей на примитивных и креативных можно признать верным.

Мы решили привести рассуждения Ю.Вагина практически без каких-либо изменений, т.к. посчитали, что эмоциональные рассуждения автора могут способствовать скорейшему погружению читателя в тему анализа творческой деятельности.

Все, что касается психологии примитивной (ординарной) личности, достаточно хорошо известно, и сложно внести в этот раздел что-либо существенно новое, за исключением, быть может, рассмотрения некоторых уже известных феноменов в свете индивидуального и личностного онтогенеза. Подобный подход к личности преследует две основные цели. Во-первых, хорошо представляя себе в онтогенетической динамике онтологическую сущность примитивной личности, мы сможем на этом фоне более отчетливо понять феномен креативной личности. Во-вторых, четкое понимание того, что в онтогенетическом плане примитивная и креативная личность представляют собой два самостоятельных феномена, различие между которыми обусловлено в первую очередь временными и энергетическими факторами, позволяет обрисовать некоторые принципиальные подходы к проблемам психопатологии и психотерапии примитивной личности.

Поскольку психотерапия по своей сути есть личностно ориентированная терапия, психотерапевту обязательно и в первую очередь следует учитывать особенности личности пациента, и поскольку основную массу населения составляют примитивные личности, психотерапия по своему основному приложению (хотим мы этого или не хотим) есть психотерапия примитивной личности или примитивная психотерапия. Можно блестяще овладеть сложнейшими ювелирными методами анализа личности, можно с помощью этих методов добиваться блестящих результатов у ограниченного числа пациентов, можно прослыть «мастером» в ограниченном кругу людей, но нужно понимать и помнить, что все эти методы и все наше мастерство никогда не найдут широкого признания и широкого применения.

Если психотерапевт, по тем или иным причинам не желает приспосабливать свою деятельность к личностному уровню пациентов, с которыми он работает, он не должен обижаться, если завтра его профессиональное место займут примитивные психотерапевты-дилетанты в лице экстрасенсов, астрологов, колдунов или знахарей. Эти люди не читают толстых трактатов по психологии и психотерапии, они не знают что такое «суггестия» и «аутосуггестия», «трансфер» и «контртрансфер», «пародоксальная интенция» и «каузальная атрибуция», но зато они великолепно от природы знают психологию примитивной личности и блестяще используют свои знания на практике, добиваясь в процессе своей работы не только личного обогащения (на что так любят указывать их невольные противники – профессиональные психотерапевты), но и вполне сносных терапевтических результатов. В противном случае немеркнущая слава экстрасенсов и знахарей должна быть объяснена уже не просто глупостью и доверчивостью населения, но уже какой-то разновидностью мазохизма. Но это не так. Примитивную личность никто не может обвинить в избытке мазохизма и даже в недостатке сообразительности, особенно, когда дело касается денежных вопросов. Методы примитивной психотерапии эффективны и в этом плане эти методы не грех и знать, им не грех и научиться. Примитивная личность нуждается в примитивной психотерапии и за это адекватное, конгруэнтное личности, психологически правильное лечение она согласна платить большие деньги.

Примитивным психотерапевтам многие завидуют. Они богаты и окружены любовью пациентов, они довольны жизнью и собой и весело посмеиваются над злопыхательством своих остепененных и дипломированных «коллег». Они регистрируют в государственном комитете по делам открытий и изобретений свои «складни» (книжечка с целебной фотографией, заговорами и наговорами) и готовы в суде отстаивать свои, государством подтвержденные, права на лечение.

Этот абсурд, достойный Гофмана и Кафки, является абсурдом, к сожалению, только для немногих. Бесполезно бить в колокола. Бесполезно издавать вопли отчаяния в пустыне. Бесполезно бороться с ветряными мельницами. Нужно просто понимать в чем суть дела. Нужно просто понимать сущность примитивной личности.

Но, даже если очень хорошо понимать, что представляет собой примитивная личность и почему так эффективна примитивная психотерапия, невозможно полностью разрешить все проблемы, встающие перед профессиональным психотерапевтом. Основная проблема заключается в том, что если мы хотим оказывать эффективную психотерапевтическую помощь примитивной личности, мы должны овладеть способами оказания этой помощи, мы должны овладеть способами и методами примитивной психотерапии. Сделать это не так сложно практически (благо курсы и семинары проводятся в каждом городе и каждый месяц), сколько психологически.

Что представляет собой примитивная личность? С какого момента мы имеем право диагностировать данный феномен и имеем ли мы право рассматривать примитивную личность в рамках клинической психопатологии как вариант «не нормы»?

Примитивная личность ни в коем случае не представляет собой патологию. Это нормальный биологически зрелый индивид, чье онтогенетическое личностное становление завершилось примерно в том же возрасте, когда завершается и нормальное биологическое созревание, то есть, в возрасте 20–25 лет. Перейдя этот «рубикон», личность в целом (но не ее отдельные подструктуры), подчиняясь общей тенденции биологической инволюции, начинает утрачивать свой адаптационный потенциал по отношению к окружающей среде. Это не означает, что снижается или нарушается реальная адаптация личности в обществе. Как раз наоборот, социальная адаптация может даже улучшаться, но собственный индивидуальный, базовый потенциал личности начинает уменьшаться.

Снижается способность к ассимиляции информации, происходит кристаллизация ранее сформированных когнитивно-поведенческих матриц, нарастает ригидность психической деятельности. Вся вновь воспринимаемая информация, потребность в которой в результате снижения способности к ее усвоению, существенно снижается, начинает проходить жесткую цензуру оформленного мировоззрения, и та ее часть, которая не соответствует уже имеющимся представлениям, отвергается, потому что в противном случае восприятие новой информации потребует перестройки всей системы мировоззрения, а это уже принципиально невозможно.

Примитивная личность – это совершенно нормальная личность, исходя даже из статистического распределения вообще любого признака в популяции. Примитивная личность – это не какой-то феномен, располагающийся на границе между психическим здоровьем и психической болезнью, примитивная личность психически здорова и полноценна, и прежде всего, отсутствует какой-либо намек на патологичность, неполноценность или ущербность примитивной личности.

В самом термине «примитивная личность» нет ничего нового. Кречмер в свое время писал о «примитивных людях» и «средних людях». Широко распространены понятия «обычный человек», «средний человек», «банальный человек». Многими психиатрами понятие «примитивная личность» используется в обиходе более чем широко и поэтому никакого «ню» в этом термине нет.

Примитивные личности – это те «нормальные» люди, о которых Кюльер (Cullere) говорил, что в тот самый день, когда больше не будет полунормальных людей (demi–fous), цивилизованный мир погибнет и погибнет не от избытка мудрости, а от избытка посредственности. Это те «нормальные люди», которых Ферри (Ferri) сравнивал с готовым платьем из больших магазинов. Это тот «средний тип», о котором писал Лебон: «Все более и более дифференцируясь в течение веков, индивиды какой-нибудь расы постоянно стремятся вращаться вокруг среднего типа этой расы, не будучи в состоянии удалиться от него надолго. К этому-то среднему типу, который возвышается очень медленно, принадлежит значительное большинство известной нации». Этот средний тип покрыт по словам Лебона «очень тонким слоем выдающихся умов, важным с точки зрения цивилизации, но не имеющим никакого значения с точки зрения расы».

Их называют «креативными личностями», исходя из существеннейшей  особенности их функционирования: способности и потребности в креативной деятельности – деятельности, связанной с необходимостью ассимиляции и переработки большого количества информации, что дает им возможность утилизировать избыток психической энергии, которой они обладают.

Если статистически по признаку креативности распределить всех людей в популяции, мы получим классическую колоколообразную кривую, в которой основную площадь нормы и будут занимать примитивные личности.

С одной стороны масса примитивных личностей плавно и незаметно переходит в область патологии (малоумные личности), а с другой стороны (также плавно и незаметно) – в область отклонений от нормы (креативные личности). Соотношение малоумных, примитивных и креативных личностей в популяции: 1 – малоумные личности (2,5 %), 2 – примитивные личности (95 %), 3 – креативные личности (2,5 %).

При большом желании можно попытаться рассмотреть и креативную личность, как патологию, например, как это было сделано в работах Ломброзо «Гениальность и помешательство» или Макса Нордау «Вырождение».

О патологии, неполноценности и ущербности мы имеем полное право говорить лишь в отношении малоумных личностей, описываемых в отечественной психиатрии в рамках олигофрений, а в соответствии с новой международной классификацией болезней МКБ–10, обозначаемых как «умственная отсталость».

По определению ВОЗ, умственная отсталость – это состояние задержанного или неполного развития психики, которое в первую очередь характеризуется нарушением способностей, проявляющихся в период созревания и обеспечивающих общий уровень интеллектуальности, то есть, когнитивных, речевых, моторных и социальных способностей (Классификация психических и поведенческих расстройств. МКБ (10–й пересмотр). ВОЗ. – СПБ., 1994. – С. 222.).

В определении ВОЗ, как можно видеть, прежде всего подчеркивается онтогенетический аспект умственной отсталости – задержка развития должна возникнуть и проявиться на ранних этапах онтогенеза (чаще всего до достижения юности). Нарушения прежде всего проявляются в когнитивной сфере и отдифференцировать их можно лишь в сравнении с «общим уровнем» по «недостаточной способности адаптироваться к повседневным запросам нормального социального окружения».

Между умственной отсталостью и «общим уровнем» нет резкого разрыва. Главным критерием выступает неспособность малоумной личности, в отличие от примитивной, адекватно и самостоятельно функционировать в наличной системе социальных отношений.

Для умственной отсталости, в отличие от других расстройств психической деятельности, сравнительно сложно разработать детализированные клинические диагностические критерии. Это связывают с тем, что две основные характеристики умственной отсталости, благодаря которым она обнаруживается, а именно низкие когнитивные способности и сниженное социальное функционирование, в большой мере зависят от социальных и культурных влияний и норм.

Адекватное общепринятым нормам поведение у малоумной личности нарушено всегда, но как подчеркивается «в защищенных социальных условиях, где обеспечена поддержка, это нарушение у больных с легкой степенью умственной отсталости может совсем не иметь явного характера».

Равным образом и креативная личность, особенно с легкой степенью умственной одаренности в «социально защищенных условиях», при поддержке, может вполне сносно функционировать в нормальном социальном смысле. При отсутствии такой поддержки и заботы и при высокой степени умственной одаренности креативная личность всегда имеет шанс умереть и в нищете и в одиночестве. За примерами, надо полагать, далеко ходить не надо.

Олигофрения, как справедливо указывают отечественные психиатры, является прежде всего аномалией личности, обусловленной наследственной или врожденной неполноценностью мозга или поражением его на ранних (до трех лет) этапах онтогенеза. В соответствии с принятой в нашей стране, и сохраненной в МКБ 10-го пересмотра, классификацией принято различать в рамках олигофрении глубокую умственную отсталость (идиотию), при которой полностью отсутствует способность ассимилировать информацию, отсутствует мышление и речь, способность узнавать окружающие предметы и людей, усваивать простейшие навыки самообслуживания; умеренную умственную отсталость (имбецильность), при которой появляется рудиментарное мышление и понятия, возможно выработать несложные условные рефлексы – навыки опрятности и самообслуживания, имеется эмоциональная реакция по отношению к окружающим и легкую умственную отсталость (дебильность), основным признаком которой является недоразвитие абстрактного мышления, неспособность к полноценному отвлечению и обобщению предметов и явлений действительности, особенно наглядно проявляющуюся в период школьного обучения. Олигофрены в степени дебильности не способны обучаться в массовой школе и приобретать специальные профессиональные навыки.

Олигофрения отличается от всех других душевных болезней тем, что вследствие недостаточного усвоения опытного материала у них в детстве образуются скудные и ненадежные представления и понятия, а с другой стороны тем, что с имеющимся опытным материалом они не в состоянии достаточно оперировать вследствие того же наличия убожества в ассоциативных связях. Олигофрения не отграничивается точно от нормы, постепенным переходом служит дебильность, ограниченность или глупость. Да и внутри этой группы имеются лишь постепенные переходы в области психики.

Идиотией называют низкий уровень интеллекта, приводящий к полной социальной непригодности, а имбецильностью – состояние, которое позволяет, до известной степени, передвигаться в человеческом обществе и иногда даже совершать настоящую работу. Дебильный ум дает возможность в чрезвычайно простой обстановке существовать самостоятельно, но немедленно терпит крушение, как только к нему предъявляют даже средние требования. Дебильность представляет, таким образом, промежуточную форму между здоровьем и болезнью.

К дефектам развития главных функций психики при олигофрении относят:

1. Тенденцию застревать на восприятиях органов чувств.
2. Невозможность отвязаться от повседневного.
3. Неправильное образование отвлеченных понятий.
4. Недостаточная способность к абстракции.
5. Невозможность объятия умом большого комплекса идей или комбинации идеи наново.

Именно по способности устанавливать ассоциативные связи и предпринималась попытка разграничения между нормой и патологией. Развитие ассоциативных связей колеблется в очень широких пределах – можно сказать, от идиота и от животного до гения – ибо высота интеллекта зависит, главным образом, от количества возможных соединений. Там, где убожество последних мешает успешному развитию человека, мы говорим (в зависимости от степени расстройства) об идиотии, имбецильности и дебильности, то есть о тех болезнях, которые Крепелин объединяет под именем олигофрении.

Все эти основные характеристики малоумных личностей нам будет не лишним помнить, потому что олигофрения не отграничивается точно от нормы, и все свойства и характеристики личности, описанные в рамках олигофрении, во многом применимы и для значительной части примитивных личностей, которые не относясь по своей сути к патологии, в своем реальном интеллектуальном и личностном развитии стоят много ближе к малоумным личностям, нежели к среднестатистической норме.

Отсутствие четкой границы между малоумием как патологией и низким уровнем интеллектуального развития как нормой, привело к тому, что многие психиатры давно уже видели необходимость в практическом выделении и описании самостоятельных категорий лиц, которых с одной стороны нельзя формально отнести к группе малоумных личностей, но, с другой стороны, говорить об их полном (даже в среднестатистическом отношении) развитии достаточно проблематично.

Основоположник отечественной патоперсонологии П. Б. Ганнушкин описал такой тип личности в классической работе «Психопатии: их клиника и динамика» как группу «конституционально-глупых психопатов», обозначая их как «людей врожденно ограниченных, от рождения неумных, безо всякой границы, как само собой разумеется, сливающиеся с группой врожденной отсталости (идиотией, олигофренией)».

По Ганнушкину, одной из отличительных черт конституционально-глупых является их большая внушаемость, их постоянная готовность подчиниться голосу большинства, «общественному мнению»; это – люди шаблона, банальности, моды; это тоже люди среды, но не совсем в том смысле, как неустойчивые психопаты: там люди идут за ярким примером этой среды, за «пороком», а здесь, напротив, – за благонравием. «Конституционально-ограниченные психопаты – всегда консерваторы; из естественного чувства самозащиты они держатся за старое, к которому привыкли, и к которому приспособились, и боятся всего нового. Как людям с резко выраженной внушаемостью, им близко, им свойственно все «человеческое», все «людские слабости» и, прежде всего, страх и отчаяние».

К конституционально-глупым Ганнушкин относил тех своеобразных субъектов, которые отличаются большим самомнением и которые с высокопарным торжественным видом изрекают общие места или не имеющие никакого смысла витиеватые фразы, представляющие набор пышных слов без содержания. Здесь же он упоминает о резонерах, «стремление которых иметь о всем свое суждение ведет к грубейшим ошибкам, к высказыванию в качестве истин нелепых сентенций, имеющих в основе игнорирование элементарных логических требований».

Ганнушкин указывал, что одним из первых данный тип личности описал Блейлер, также противопоставляя его обычным олигофренам. Блейлер назвал этот тип людей «die Unklaren» («нечеткие», «неясные»), подчеркивая, что для них всегда характерна определенная неясность понятий. «Бывают случаи, – писал Блейлер, – которые вовсе не так бедны ассоциациями и тем не менее образуют неясные понятия. До сих пор они не были описаны отдельно. Неясность, по-видимому, связана с недостаточной прочностью ассоциативного комплекса, так что данное понятие или идея определяется больным то так, то эдак, причем больной не замечает этой несогласованности. Большей частью это люди активной натуры, родственные маниакальному темпераменту, они обладают порядочным или даже очень большим воображением и очень непостоянны в своих желаниях и поступках».

Более легкие степени этих, а также аналогичных расстройств, как пишет Блейлер, называются со времени von Gudden'а «высшим слабоумием», а по Hoche «салонным слабоумием». Отмечается, что эти люди неплохо усваивают предметы в школе, однако в целом плохо справляются с жизнью, несмотря на большую активность. В противоположность обыкновенным олигофренам они много знают, но мало умеют. «Обладая хорошей памятью и большим или меньшим даром речи, они вводят в заблуждение многих учителей, они даже могут получить аттестат зрелости и сдать благополучно и высшие экзамены. Главным образом поражает способность быстро применяться к обстановке, однако это носит чисто внешний характер. В известных отношениях они являются психологами по инстинкту и могут поэтому отлично «пленять» людей. К этой категории принадлежат некоторые удачливые плуты. Однако если точнее присмотреться к их устным и печатным произведениям, можно обнаружить повторение чужих идей в новом расположении и туманное их развитие. Один молодой человек добился степени приват-доцента, а когда ему пришлось по службе встретиться с девушкой, которая внебрачно забеременела, он никак не мог понять, как это возможно; пуповину он считал брюшным плавником плода. Другой держал политические речи, однако был глубочайшим образом убежден, что единственная цель центра – «дурачить народ» (что, кстати, как раз не свидетельствует о его слабых интеллектуальных способностях). Третий был знахарем, писал бесконечную массу брошюр, имел громадные доходы и столько приверженцев, что они образовали союз с множеством отделений для распространения его откровений; союз существовал много лет» (Bleuler  E.  Руководство  по  психиатрии.  3–е изд–е. Изд–во Независимой психиатрической ассоциации, 1993. – 542 с.).

Именно к этому типу личности относятся в значительной своей массе те примитивные психотерапевты, о которых речь шла выше. Их инстинктивная психология и способность «пленять» людей заключается не в их профессиональных навыках и знаниях, а непосредственно в особенностях структуры их личности. По своему душевному складу они очень родственны, очень близки и понятны массе примитивных личностей, и именно они иногда в большей степени, чем профессиональные психотерапевты, способны понять и сопереживать «простые» беды «простого» человека, и в этом секрет их успеха. Они не только не стесняются использовать все методы примитивной психотерапии, , но и зачастую сами искренне верят в них (верят, потому что видят их эффективность), а их вера и уверенность в своих силах рождают веру в свою очередь и у пациентов.

Помимо группы «die Unklaren» Блейлер предлагал выделять еще одну группу – «относительное слабоумие», в которую «высшее слабоумие» по его словам, также переходит без каких–либо резких границ. В этой группе, по наблюдениям Блейлера, часто, хотя и не всегда имеется «известная неясность мышления». Существенным моментом является «несоответствие между стремлением и пониманием. Это люди, ума которых хватает для обыкновенного положения в жизни, иногда даже для несколько более трудного; однако они слишком активны и берутся за то, чего не могут понять, и поэтому делают много глупостей и терпят неудачи в жизни». Блейлер относил туда «элементарно простых, примитивных людей, лишенных духовных запросов, но хорошо справляющихся с несложными требованиями какого-нибудь ремесла; иногда даже без больших недоразумений работающих в торговле, даже в администрации. При этом он совсем не останавливается на причинах, вызывающих к жизни «интеллектуальную дефектность» этого рода людей. Но характерно его указание, что подобного рода люди иногда хорошо учатся (у них сплошь и рядом хорошая память) не только в средней, но и даже в высшей школе. То есть, это ни в коем случае не олигофрены. Единственная слабость этих людей заключается в том, что когда они вступают в жизнь, то есть достигают зрелости, когда им приходиться применять их знания к действительности, проявлять известную инициативу, – они оказываются совершенно бесплодными. Они умеют себя «держать в обществе», говорить о погоде, говорить шаблонные, банальные вещи, но не проявляют никакой оригинальности».

Все приведенные выше описания «конституционально-глупых», «высшего слабоумия», «салонного слабоумия», «относительного слабоумия» относятся к пограничной, краевой, прилегающей и постепенно переходящей в олигофрению, области примитивных личностей, и все эти описания исключительно верны, разве что за одним исключением – попыткой утверждать (встречающейся и у Блейлера и у Ганнушкина), что все они представляет собой «болезненную форму».

Примитивная личность не является по своей сути болезненной формой. И описанные Ганнушкиным и Блейлером краевые, выраженные варианты не представляют собой исключения. Одним из главных разграничительных критериев между олигофренами и примитивными нормальными личностями является способность последних достаточно адекватно усваивать необходимый минимальный запас общеобразовательных знаний, овладевать профессиональными навыками и, в общем плане, достаточно адекватно без посторонней помощи адаптироваться к жизни. Они вполне трудоспособны и как писал Музиль «есть тысячи профессий, в которые люди уходят целиком; там весь их ум. Если же потребовать от них чего-то вообще человеческого и общего всем, то остаются, собственно, три вещи – глупость, деньги или, в лучшем случае, слабые воспоминания о религии».

Да, такие люди лишены духовных запросов, они бесплодны в плане инициативы и творчества, они консервативны, держатся за старое, боятся всего нового, внушаемы, легковерны, шаблонны и банальны (все это и составляет суть примитивной личности), но с другой стороны, их знаний и навыков вполне хватает для адекватного приспособления к жизни, они получают общее образование, профессию, создают нормальную семью и проживают нормальную жизнь.

Поэтому примитивная личность – это не только не патология, но и не какой-то суррогат личности или недоразвитая, дефектная, неполноценная, не достигшая своей полной актуализации личность. Это абсолютно нормальная, здоровая, законченная в своей исполненности, актуализированная личность, в основе своей имеющая процесс нормального завершения онтогенетического индивидуального созревания.

При этом существенное снижение энергетического потенциала индивида, и, как следствие, снижение адаптационных ресурсов личности, пластичности психических процессов, нельзя даже назвать ранним. То, что подобный процесс происходит у подавляющего большинства людей в возрасте 20–25 лет говорит о том, что это никакое не раннее снижение, а как раз нормальное, биологически предопределенное снижение, такое же нормальное и необратимое, как и весь процесс старения.
Ранним его можно называть лишь в том отношении, что в популяции мы имеем незначительную часть особей, чье личностное развитие и духовный рост продолжаются существенно дольше, нежели в массе. Но, сравнивая количество примитивных и креативных личностей, сравнивая особенности их психосоциального функционирования мы приходим к выводу, что к области «не нормы», девиации следует отнести как раз креативную личность, а не примитивную.

Если сообщество примитивных личностей вполне жизнеспособно, исходя из собственных потенций, то креативная личность по большому счету, исходя из самой себя, существовать не может. Она в каком-то смысле паразитирует на социальном организме, который обеспечивает креативной личности возможность так называемой надситуативной деятельности, то есть той деятельности, которая никоим образом не вытекает из насущных потребностей данной ситуации. На этот счет существует удивительно меткое высказывание, что научная деятельность – есть удовлетворение личного любопытства за государственный счет. Тот, кто это впервые сказал, замечательно точно подметил сущность креативной деятельности.

Описать законы функционирования примитивной личности и мира примитивных личностей чрезвычайно сложно, поскольку слишком велики и разнообразны эти феномены. Не следует думать, что существование примитивной личности просто и легко поддается изучению. Термин «примитивная» не должен вводить в заблуждение.

Намного проще понять законы функционирования креативной личности, потому что человек, который посвятит себя этой задаче имеет возможность быть и вне и внутри феномена. По отношению к миру примитивных личностей ученый всегда будет находиться вне феномена. Принципиально невозможно быть примитивной личностью и креативной личностью одновременно. Однако изучать феномен примитивной личности и законы существующего мира примитивных личностей крайне необходимо.

Главная ошибка всей современной психологии заключается в том, что отсутствует понимание того, что примитивная личность и креативная личность представляют собой два различных феномена. Напротив, общераспространенным подходом к проблеме личности (особенно в гуманистической психологии) является тот, в котором особенности личностного функционирования креативной личности рассматриваются как эталон полной актуализации онтологической сущности человека, а экзистенция примитивной личности рассматривается как пример неполной актуализации в силу ряда обстоятельств (например, неправильного обучения, неправильной социализации или невротического состояния).

Недооценка кардинальных различий между примитивной и креативной личностью приводит также к затруднениям в понимании и трактовке социологическими и историческими дисциплинами динамики многих исторических, политических и экономических процессов.

История человечества, которое состоит преимущественно из примитивных личностей – это история бытия примитивных личностей. Историю самой своей жизнью осуществляют примитивные личности, по природе своей социальные и во всех социальных процессах участие принимающие. Креативную личность в строй не поставишь, на демонстрацию не выгонишь и в светлое будущее, заманивая сладким пряником, не поведешь. Как правильно удивлялся тот генерал: если все эти ученые умные такие, чего же они строем не ходят. Креативная личность принципиально асоциальна и в каком-то смысле внеисторична. Мир креативных личностей существует в некотором смысле в другом измерении, параллельно существующему миру примитивных личностей. Для креативной личности точка зрения Платона, который жил тысячи лет тому назад, по тому или иному вопросу имеет большее значение, чем мнение 95 процентов его современников. Креативные личности живут в своем мире, радуются своим креативным радостям и печалятся своим, недоступным и непонятным большинству людей, креативным горестям.

Точка зрения, что креативные личности представляют собой авангард человечества, источник прогресса человечества, чрезвычайно наивна и смешна. Креативная личность никак не может являться источником прогресса человечества, даже если у нее к тому и появится вдруг стремление. Креативная личность может создавать красивые утопии и проекты, но поскольку все они полностью оторваны от реального бытия примитивного мира, они по большей части остаются на бумаге, и слава богу.

Законы истории – это законы, вытекающие из массового сосуществования примитивных личностей. Они внутренне непротиворечивы и мало меняются на протяжении сравнительно длительных отрезков времени. Мир, такой, какой он есть – это мир принадлежащий примитивным личностям, это примитивный мир.

Ученые же, которые эти законы изучают (в большинстве) принадлежат к креативным личностям, так как сам процесс анализа исторического процесса, кроме как затрат психической энергии ничего не требует, и кроме как траты психической энергии, ничего не дает. Вспомним знаменитое высказывание о пользе изучения исторических ошибок.

Исторический процесс нередко в глазах креативной личности, которая его изучает, предстает непрерывным потоком ошибок, заблуждений, нелепостей и варварства. Но это не так. Пытаясь понять законы исторического процесса, историки часто отрицают их разумность, понимая под разумом только свой разум. Но они забывают, что есть еще и другой разум, есть еще и другие законы, которые не менее разумны и не менее законны и этим разумом и законами руководствуется основная масса населения.

То же самое можно наблюдать не только в отношении процессов исторических, но и в отношении процессов политических и экономических. Передовые журналы печатают умнейшие аналитические статьи по экономическим и политическим вопросам. Ведущие экономисты тратят свой немалый интеллект на создание программ выхода из экономического кризиса. Кому нужны эти программы в реальном мире, разумности которого они не желают признавать? Только им самим. С кем говорил академик Сахаров на трибуне съезда народных депутатов? Только с самим собой.

Поскольку феномен примитивной личности возникает лишь после достижения индивидом биологической зрелости, вся сущность примитивного личностного функционирования связана с изменением онтогенетического эволюционного вектора на инволюционный. Мир примитивных личностей – это мир инволюционирующих личностей.

Поскольку в первую очередь процессы эволюции и инволюции личности связаны с ее способностью к усвоению и переработке информации, один из основных законов мира примитивных личностей касается области знаний и когнитивной сферы.

Все знания нужны только для того, чтобы использовать их в практической жизни, знания ради знаний – это глупость. Недостаток знаний можно и нужно компенсировать связями. Ценность человека после достижения им биологической зрелости определяется уже не по его способности к усвоению и переработке знаний, а по тому реальному положению, которое он занимает в обществе. Его интеллект не имеет при этом никакого значения. Ценится сила как способность завоевать себе максимальное жизненное пространство. Особое место при этом принадлежит вещам, званиям и титулам как символам достигнутости. Для примитивной личности очень важна мифология вещей. «Надеть розовый галстук или начать танцевать для иного значило бы переменить мировоззрение... Костюм – великое дело...» – писал Лосев.

Накапливание и творческое использование знаний – деятельность, требующая максимальных затрат энергии. Поглощение информации и эмоциональное ее отреагирование – деятельность, требующая меньших затрат энергии. Креативная личность имеет избыток психической энергии и у нее нет другого выхода, кроме как максимально тратить ее для снижения внутриличностного напряжения.

Ненормальная избыточность психической энергии у креативных личностей сравнима с нормальной избыточностью психической энергии у детей и подростков прежде всего в своих внешних проявлениях: повышенной умственной активности, жизнедеятельности, склонности ко всему новому, необычному и сложному. И то же самое поведение, которое ни у кого не вызывает удивления, когда речь идет о ребенке или подростке, которое даже не обращает на себя внимания, поскольку обыденно, повседневно и нормально, в период позднего онтогенеза вызывает искреннее любопытство, иногда зависть, иногда неприязнь, но в любом случае оно замечаемо, ибо необычно, неповседневно, исключительно и ненормально.

Если мы рассмотрим личность в широком плане, как это делал еще Джемс, который включал в понятие личности не только физические и душевные качества, но и все, что человек может назвать своим (его платья, дом, жену, детей, предков и друзей, его репутацию и труды, его имение, лошадей, его яхту и капитал), то можно выделить при этом в личности как бы ее внутреннюю имманентную сущность и самоценность, которая остается и сохраняется после того, как личность лишается всего того, что обозначено выше в скобках, и ее внешнюю, не обязательно связанную с внутренней сущностью личности, ценность. Эта ценность личности определяется прежде всего общечеловеческой ценностью тех предметов, которые включены выше в скобки. Так всегда было и всегда будет. Всегда в обществе ценность человека как личности определяется по тому, как он одет, какой у него дом, какая у него жена, насколько престижна его профессия, сколько он зарабатывает, каков его капитал, какими званиями и титулами он обладает, каковы его связи. Эти ценности можно отнести к непреходящим в мире примитивных личностей.

Все эти ценности и их значимость вытекают из самой сущности примитивной личности, и более того, все они начинают приобретать свою ценность только на определенном этапе личностного онтогенеза. Взгляд на мир глазами ребенка и подростка более непосредственен. В детском мире роста и развития уделяется большее внимание именно внутренней сущности и людей и явлений. Зеленое стеклышко для ребенка представляет больший интерес, чем стодолларовая купюра, потому что через зеленое стеклышко можно по-новому увидеть весь мир, а на стодолларовую купюру весь мир можно всего лишь купить. Внутриличностная (интраиндивидуальная – по теории Л. Я. Дорфмана) сущность другого человека представляет для подростка гораздо большее значение, чем социальное положение его родителей, одежда, которую этот человек носит и школа, в которую он ходит.

Антуан де Сент-Экзюпери в «Маленьком принце» грустно сокрушается, что взрослые никогда не спросят о самом главном, когда рассказываешь им, что у тебя появился новый друг: «Они никогда не спросят о самом главном. Никогда они не скажут: «А какой у него голос? В какие игры он любит играть? Ловит ли он бабочек?» Они спрашивают: «Сколько ему лет? Сколько у него братьев? Сколько он весит? Сколько зарабатывает его отец?» И после этого воображают, что узнали человека. Когда говоришь взрослым: «Я видел красивый дом из розового кирпича, в окнах у него герань, а на крышах голуби», – они никак не могут представить себе этот дом. Им надо сказать: «Я видел дом за сто тысяч франков», – и тогда они восклицают: «Какая красота!» (Сент–Экзюпери  А.  Планета людей. Сборник. – М., 1970. – 352 с.).

Одна из главных задач онтогенетической персонологии заключается не только в том, чтобы доказать, что онтогенетическая индивидуальная динамика изменяет содержательные стороны личности, но и объяснить, почему это происходит.

Из разной содержательной наполненности одной и той же личности на разных этапах ее личностного онтогенеза, непосредственно вытекает известный конфликт поколений, конфликт между миром креативных детей и подростков и миром примитивных взрослых. Разное мировоззрение, разные ценности, разнонаправленное в векторном отношении бытие приводит к естественному антагонизму, который из поколения в поколение находит свое естественное же разрешение в том, что 95 процентов бунтующих креативных подростков (нигилистов и анархистов), незаметно в процессе онтогенеза превращаются в примитивных личностей и вливаются в примитивный мир. Они незаметно для себя усваивают, понимают и проникаются ценностями этого мира и стыдливо вспоминают свои «незрелые» юношеские порывы и фантазии.

Какой нормальный юноша или девушка интересуется материальным положением или социальным статусом своей любимой или любимого? И какой нормальный молодой человек или молодая женщина не интересуются этим? Какой нормальный юноша или девушка интересуется социальной престижностью или материальной выгодностью своей будущей профессии? И какой нормальный молодой человек или молодая женщина не выразит в последующем в душе благодарность своим родителям, которым удалось дальновидно заставить своего ребенка выбрать именно ту профессию, которая при минимуме затрат принесет в будущем наибольшие социальные плоды.

Вся проблема онтогенеза личности заключена в том, что после достижения биологической зрелости, внутренний, ядерный потенциал личности начинает неизбежно и необратимо как шагреневая кожа уменьшаться, съеживаться, суживаться и сморщиваться. Живая душа начинает постепенно умирать и единственный способ не замедлить, но спрятать этот страшный необратимый процесс от себя и от других – это забота о возведении декораций, укреплении фасада личности. Деньги, имущество, власть, связи, титулы и звания, национальная гордость и патриотизм, вера и мораль – вот вечные способы иллюзорного увеличения масштаба собственной личности не только в глазах окружающих, но и в своих собственных глазах. В тех случаях, когда мы видим перед собой личность глубоко, внутренне заинтересованную и озабоченную вышеперечисленными проблемами – мы видим перед собой умирающую личность, мы видим перед собой обычную, нормальную, примитивную личность.

Эти средства могут быть иногда востребованы совместно, иногда одно из них вытесняет другие. Так, например, вера может вытеснять любовь к деньгам, а одежда – национальную гордость, или наоборот, патриотизм может стать выше денег и имущества или наоборот – не суть важно. Цель всех этих средств одна – прикрыть, замаскировать, спрятать, защитить от внешнего взора свою все уменьшающуюся внутреннюю имманентную сущность и ценность.

На фоне улучшения социального статуса, профессионального роста, карьерного роста, расширения круга связей, увеличения дохода и благосостояния, на фоне увеличения социальной значимости собственной личности идет незаметный, постепенный, необратимый процесс распада личности, ее медленная инволюция и тот самый парадокс человеческого существования, на который в свое время обращал внимание Б. Г. Ананьев, говоря, что во многих случаях те или другие формы человеческого существования прекращаются еще при жизни человека как индивида, т.е. их умирание наступает раньше, чем физическое одряхление от старости. Он рассматривал все это как нормальное состояние, связанное с «сужением объема личностных свойств».

Основной психологической особенностью и одновременно надежным поведенческим маркером начинающегося процесса личностной инволюции и снижения внутреннего адаптационного потенциала личности, является нарастающая ригидность, консерватизм и педантизм.

Для примитивной личности процесс усиления ригидности носит не только вынужденный, но и защитный характер, на что указывал в свое время еще К. Лоренц: «Для существа, лишенного понимания причинных взаимосвязей, должно быть в высшей степени полезно придерживаться той линии поведения, которая уже – единожды или повторно – оказывалась безопасной и ведущей к цели». Хорни также подчеркивает, что ригидная подозрительность ко всему новому или чужому является нормальной чертой. Ригидное подчеркивание бережливости мелкой буржуазии является примером нормальной ригидности.

Большинство ситуаций, с которыми человек сталкивается в своей жизни, обладают какими-либо общими чертами, но в то же время каждая из них имеет и неповторимый, особенный колорит. Чтобы максимально адаптироваться в каждой ситуации, в оптимальном случае необходимо учитывать эти частности, но для этого необходимо значительное количество психической энергии, а именно ее то и не хватает, причем с каждым годом все больше и больше примитивной личности. Неспособность самостоятельно просчитать все нюансы ситуации приводит к тому, что человек начинает попадать впросак, он начинает чувствовать собственную несостоятельность и возникает тревога.

Шопенгауэр писал, что педантизм происходит от того, что человек перестает доверять собственному рассудку, не решается предоставить ему в каждом отдельном случае непосредственное познание должного, «всецело отдает его под опеку разума и хочет руководствоваться последним, то есть, всегда исходить из общих понятий, правил, принципов и строго держаться их в жизни, в искусстве и даже в этическом поведении. Отсюда, свойственная педантизму приверженность к форме, манере, выражению и слову, которые заменяют для него существо дела. Здесь скоро обнаружатся несовпадения понятия с реальностью, обнаружится, что понятое никогда не опускается до частностей, что его всеобщность и строгая определенность никогда не могут вполне подходить к тонким нюансам и разнообразным модификациям деятельности. Педант потому со своими общими принципами почти всегда оказывается в жизни слишком узким; он не умен, безвкусен, бесполезен; в искусстве, где понятие бесплодно, он порождает нечто безжизненное, натянутое, манерное. Даже в морали решимость поступать справедливо и благородно не везде могут осуществляться согласно абстрактным принципам».

Нежелание что-либо менять проявляется в феноменах анатопизма и кайрофобии – глобальном бессознательном страхе перед всем новым и неизвестным, навязчивом страхе перед новыми ситуациями, связанными с переменой места, с появлением незнакомых людей, в обстановке, требующей повышенного внимания, предъявляющей повышенные требования к адаптационным возможностям человека.

Для примитивной личности также характерен феномен биланизма (от французского понятия «bilan» – «баланс»). Этот термин был предложен в свое время Odier для обозначения своеобразного личностного свойства постоянно составлять баланс своих приобретений или потерь – органических, психических, материальных. Odier рассматривал биланизм как форму навязчивости, которая обусловливает компенсаторные тенденции в поведении, как стремление избежать ущерба при неврозах, но можно заметить, что подобная тенденция не является исключительно невротическим симптомом, напротив, усиление экономии есть нормальная тенденция для примитивной личности, энергетические ресурсы которой постоянно уменьшаются.

Для примитивной личности крайне важна устойчивая социальная адаптация в стабильном обществе. Примитивная личность всегда социофильна и всегда стремится к максимальной социализации. Важным аспектом ее является принятие индивидом его социальной роли.

Самое страшное для примитивной личности – это утратить свой социальный статус. Известны описания ужасных личностных страданий и деформаций, происходящих с нормальными, обычными людьми, которые внезапно, в один момент, были вынуждены лишиться всего своего привычного социального окружения, которое защищало их, как раковина, защищает моллюска. Бруно Беттельхайм описывает неполитических заключенных из среднего класса, которые волей обстоятельств попали во время нацистского правления в концентрационные лагеря и были менее всех остальных в состоянии выдержать первое шоковое потрясение. «Они буквально не могли понять, – пишет Беттельхайм, – что произошло и за что на них свалилось такое испытание. Они еще сильнее цеплялись за все то, что раньше было важным для их самоуважения. Когда над ними издевались, они рассыпались в заверениях, что никогда не были противниками национал-социализма... Они не могли понять, за что их преследовали, коль скоро они всегда были законопослушными. Даже после несправедливого ареста, они разве что в мыслях могли возразить своим угнетателям. Они подавали прошения, ползали на животе перед эсесовцами. Поскольку они были действительно чисты перед законом, они принимали все слова и действия СС как совершенно законные и возражали только против того, что они сами стали жертвами; а преследование других они считали вполне справедливым. И все это они пытались объяснить, доказывая, что произошла ошибка. Эсесовцы над ними потешались и издевались жестоко, наслаждаясь своим превосходством. Для этой группы в целом всегда большую роль играло признание со стороны окружающих, уважение к их социальному статусу. Поэтому их больше всего убивало, что с ними обращаются как с «простыми преступниками».

Поведение этих людей показало, насколько неспособно было среднее сословие немцев противопоставить себя национал-социализму. У них не было никаких идейных принципов (ни нравственных, ни политических, ни социальных), чтобы оказать хотя бы внутреннее сопротивление этой машине. И у них оказался совсем маленький запас прочности, чтобы пережить внезапный шок от ареста. Их самосознание покоилось на уверенности в своем социальном статусе, на престижности профессии, надежности семьи и некоторых других факторах...

Почти все эти люди после ареста утратили важные для своего класса ценности и типичные черты, например самоуважение, понимание того, что «прилично», а что нет, и т.д. Они вдруг стали совершенно беспомощными – и тогда вылезли наружу все отрицательные черты, характерные для этого класса: мелочность, склочность, самовлюбленность. Многие из них страдали от депрессии и отсутствия отдыха и без конца хныкали. Другие превратились в жуликов и обкрадывали своих товарищей по камере (обмануть эсесовца было делом почетным, а вот обкрасть своего считалось позором). Казалось, они утратили способность жить по своему собственному образу и подобию, а старались ориентироваться на заключенных из других групп. Некоторые стали подражать уголовникам». (Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности: Пер. с англ. – М.: Республика, 1994. – 447 с.).

Шарлотта Бюлер в схеме периодизации жизненного пути личности описывает четыре сосуществующих базисных тенденции: удовлетворение потребностей, адаптивное самоограничение, творческая экспансия и установление внутренней гармонии.

Но адаптивное самоограничение и творческая экспансия ни в коем случае не могут быть сосуществующими тенденциями. Установление внутренней гармонии различно для примитивной и креативной личности: для примитивной личности – это удовлетворение потребностей и адаптивное самоограничение, а для креативной – удовлетворение потребностей и творческая экспансия. Для первой это позволяет сохранять энергию, а для второй – тратить.

В этом отношении примитивная и креативная личность никогда не поймут друг друга. Поведение представителей другой группы будет всегда восприниматься по меньшей мере как странное. Они не смогут понять друг друга так же как люди, которые не имеют денег, не могут понять проблем людей, которые не знают, куда эти деньги потратить.

Примитивная личность – это не недоразвитая креативная личность, это самостоятельный, самобытный феномен, особенности которого необходимо изучать и учитывать в социологии, политологии и психотерапии. Примитивная личность есть продукт нормального индивидуального онтогенеза. Базовый процесс, лежащий в основе формирования примитивной личности – это снижение энергичности, жизнеспособности зрелого организма после прекращения его развития и роста. Несмотря на значительные возможности в развитии отдельных систем и функций после достижения зрелости, общее количество энергии индивида существенно снижается, что приводит к более или менее заметному изменению личностного бытия. Происходит смена энергетического вектора, неосознаваемая в норме, и осознаваемая в патологии. Земная жизнь пройдена до середины, сборы рюкзака для примитивной личности окончены. Все, что можно было взять с собой взято, все, что можно было познать – познано, все, что можно было выучить – выучено. Примитивная личность отправляется в путешествие по жизни, которое должно казаться для нее подъемом по лестнице вверх, хотя на самом деле она с каждым шагом опускается по лестнице вниз. Смысл всей примитивной психотерапии – не дать возможности примитивной личности осознать истинное положение дел.

Роберт Музиль в романе «Человек без свойств» писал, что «мало кто в середине жизни помнит, как, собственно они пришли к самим себе, к своим радостям, к своему мировоззрению, к своей жене, к своему характеру, но у них есть чувство, что теперь изменится уже мало что... В юности жизнь еще лежала перед ними, как неистощимое утро, полная, куда ни взгляни, возможностей и пустоты, а уже в полдень вдруг появилось нечто смеющее притязать на то, чтобы быть отныне их жизнью, и в целом это так же удивительно, как если к тебе вдруг явится человек, с которым ты двадцать лет переписывался, не зная его, и ты представлял себе его совершенно иначе. Но куда более странно то, что большинство людей этого вовсе не замечает... Нечто обошлось с ними как липучка с мухой, зацепило волосок, задержало в движении и постепенно обволокло, похоронило под толстой пленкой, которая соответствует их первоначальной форме лишь отдаленно. И лишь смутно вспоминают они уже юность, когда в них было что–то вроде силы противодействия. Эта другая сила копошится и ерепенится, она никак не хочет угомониться и вызывает бурю бесцельных попыток бегства; насмешливость юности, ее бунт против существующего, готовность юности ко всему, что героично, к самопожертвованию и преступлению, ее пылкая серьезность и ее непостоянство – все это ничто иное, как ее попытка бегства».

Большинство людей и после 30 лет еще лелеют иллюзии, что они могут завтра проснуться и что–то изменить в своей жизни, что они еще молоды и у них все впереди, что предыдущая жизнь – это только увертюра к большой и многоактной опере. Это, как мы понимаем, не так, и вся социальная система устроена таким образом, что даже если примитивная личность и осознает в определенный момент, что ее обманули, общество всей своей махиной засосет и проглотит ее последний вопль. «Одна и та же идиотская участь постигает миллионы и миллионы. Существование как таковое, монотонное само по себе,.. сведено централизованным Государством к однообразной суровости.» – писал Бродский.

Феномен остановки и инволюции человеческой личности настолько заметен, он настолько ярок, что у многих психологов возникает иллюзия, что имеет место какое–то внешнее вмешательство. Весь процесс остановки рассматривается как ошибка, как артефакт. И никакие факты, указывающие на тотальность этого процесса, не помогают большинству ученых отказаться от соблазнительной идеи вмешаться в этот нормальный ход вещей и не дать заснуть «засыпающей красавице».

Больше всех в этом отношении достается педагогам и образовательной системе. Именно бедных учителей, в первую очередь, безо всяких на то оснований обвиняют в подавлении творческого потенциала в своих учениках. Более того, их даже умудряются обвинять в увеличении количества олигофренов – феномене, связанном с генетическими поломками и вредностями, воздействующими на организм до трехлетнего возраста, то есть когда о школе никакой речи идти еще не может. «Почему же, переступив порог школы, дети утрачивают потенциально присущие им творческие способности? – удивляется физиолог Аршавский, – Почему, как это уже неоднократно указывалось, школа является фактором отупения детей, фактором не развития, а, напротив, задержки их интеллектуального (духовного) развития и, более того, фактором риска для таких заболеваний, как неврозы и даже дебильность».

Французский поэт Поль Валери, вспоминая учебу в школе пишет, что нередко «первым учеником» был подросток, довольствующийся уже пережеванной пищей, которой кормили его учителя. И если ему не везло и он не встречал среди них какого-нибудь Сократа, который не соглашался обучать его «законченным истинам», он подвергался серьезной опасности погрузиться в сон и совсем молодым приобщиться к сонму покойников («духовных покойников»).

Вот типичный пример широко распространенного заблуждения, даже двух заблуждений: во-первых Валери, как и другие считает, что это учителя и школа «губят» психику ученика, и во-вторых полагает, что встреча с настоящим учителем может что-либо изменить. Только ведь давно уже было мудро сказано, что не учитель находит ученика, а ученик находит учителя.

Какое бы направление в психологии мы не рассмотрели, в любом из них мы найдем элементы непонимания реального положения вещей. Например, представители критической психологии (К. Хольцкамп, П. Кайлер, К. Х. Браун и др.), оперируют понятием «способность к действию», или способностью индивида, благодаря его участию в жизни общества, контролировать свои собственные условия жизни и распоряжаться ими. Развитие этой способности якобы имеет две альтернативные возможности (определяемые социальными условиями и местом индивида в обществе):

1) ограниченное развитие, когда индивид приспосабливается к существующим условиям и подавляет свои «истинные» интересы, используя средства психологической защиты от неудовлетворенности, дискомфорта и т.п.;

2) полное развитие, когда индивид осознает свои собственные потребности и борется за коренное улучшение условий жизни, свободно развивая при этом свои «сущностные силы». Все психические процессы рассматриваются как аспекты этой способности.

В области мышления они выделяют дихотомию «толкования» (обыденное мышление со свойственными ему фетишизмом, упрощениями, персонификациями и т.п.) и «понимания» (проникновение в сущность вещей), в области восприятия – в противопоставлении «неадекватного (иллюзорного) восприятия действительности и адекватного ее восприятия». Задачей педагогики и психокоррекционной работы мыслится воспитание такой личности, которая могла бы мыслить и действовать самостоятельно, что предполагает активное ее участие в общественной жизни вплоть до противодействия господствующим общественным отношениям (если они не способствуют положительному самоосуществлению индивидов) и борьбы за их уничтожение.

При этом воспитание, обучение и даже психотерапия мыслится как средство, которое поможет большему количеству людей «наиболее успешно перейти от ограниченного развития к полному развитию».

Нельзя трактовать развитие примитивной личности как неполное, а тем более пытаться перевести его на некий более высший уровень, так как процесс остановки психического развития во многом не зависит от усилий психотерапевта или педагога, а усилия в этом направлении могут привести только к осознанию человеком дисгармонии между потенциально возможными в обществе духовными вершинами и его собственными реальными возможностями. При этом такая «психотерапия» приведет не к улучшению, а к ухудшению психического состояния, не к снятию тревоги, а к ее увеличению. Такая психотерапия может привести человека к потере тех примитивных способов защиты от тревоги, которые существуют на его уровне личностного развития, но не приведет к овладению способами высшей защиты.

Нельзя давать человеку возможность осознать неправильность собственного существования – наглядный пример тому катастрофические явления, наблюдаемые в более просто организованных сообществах, сталкивающихся на своем историческом пути с более высокоорганизованными цивилизациями. Эти контакты редко приводят к тому, что более примитивное сообщество, сохраняя свои основные черты и самобытность, переходит на какой–то более высокий уровень существования. Напротив – нарастает уровень тревожности, усиливается алкоголизация, распадаются привычные социальные институты, и в том числе утрачиваются отработанные схемы защиты личности.

Роберт Музиль, который как и Достоевский, Джойс, Кафка, Пруст помогает нам понять человека лучше, чем любое руководство по психологии, писал: «У каждого есть свой внутренний размер, но одежду этого размера он может носить любую, какую ни подкинет судьба... в ходе времени обыкновенные и неличные мысли сами собой усиливаются, а необыкновенные пропадают, отчего почти каждый автоматически становиться все посредственнее, то вот и объяснение, почему, несмотря на тысячи возможностей, нам как–будто открытых, обыкновенный человек и правда обыкновенен».

Описание психологии примитивной личности и социальных законов функционирования сообщества примитивных личностей можно продолжать и продолжать. Салтыков-Щедрин, Достоевский, Чехов, Зощенко, Булгаков (если говорить лишь о российских писателях) приложили в этом направлении немало усилий.

Следует подчеркнуть, что вся психология и социология любого общества по своей сути примитивна и нормальна. Примитивные личности составляют девяносто пять процентов любого общества и их психология определяет психологию общества. Какой смысл эту психологию осуждать?

«Индивид живет в обществе, которое снабжает его готовыми моделями мышления и поведения, эти стереотипы создают у человека иллюзию смысла жизни. – пишет Фромм, – Так, например, считается, что если человек «сам зарабатывает себе на хлеб», кормит семью, является хорошим гражданином, потребителем товаров и развлечений, то его жизнь полна смысла. И хотя такие представления в сознании большинства людей сидят очень крепко, – справедливо отмечает он, – они все же не имеют для них настоящего значения и не могут восполнить отсутствие внутреннего стержня». Почему же не имеют? О каком внутреннем стержне говорит Фромм? Просто не нравится Фромму спокойная жизнь нормального человека и все хочется ему подтолкнуть его на что–то, что совершенно не соответствует всему внутреннему содержанию того же человека. Нет ничего более опасного в психологии и социологии, чем подобные утопические попытки.

Нормальный примитивный человек живет своей жизнью, он более или менее ею доволен, а если и недоволен, то уверен, что не дефицитом духовности. Ничего не изменилось ни со времен Сократа, ни со времен Сервантеса, ни со времен Пушкина, ни во времени Бродского. Все трогательные, исполненные отеческой заботы и святого подвижничества призывы: «так жить нельзя!» – кому они предназначены? Мы и так знаем, что «так жить нельзя». То есть, не то что нельзя – можно, но мы так не можем. Но почему все должны жить так как, мы хотим? Можно усмотреть определенную наглость, когда два с половиной процента человечества пытаются диктовать всему человечеству, как нужно правильно жить. Эта утопия свойственна очень и очень многим умным людям. Еще Платон предлагал поставить во главе государства философов, а Фромм предлагал, чтобы обществом управляли психоаналитики.

 «Самые прекрасные творения, создаваемые гениями, – писал Шопенгауэр, – навеки останутся для тупого большинства людей книгой за семью печатями. Правда, и самые пошлые люди, опираясь на чужой авторитет, не отрицают общепризнанных великих творений, чтобы не выдать собственного ничтожества; но втайне они всегда готовы вынести им обвинительный приговор, если только им дадут надежду, что они могут сделать это, не осрамясь, – и тогда, ликуя, вырываются на волю, их долго сдерживаемая ненависть ко всему великому и прекрасному, которое никогда не производило на них впечатления и тем их унижало, и усиливало ненависть к его творцам».

Не нужно унижать примитивную личность. Да, все мы отличаемся. Наше восприятие мира, память, мышление, эмоциональная сфера, сознание кардинально отличается, и это приводит иногда к резкой пропасти между нами, но зачем доводить дело до антагонизма, нелюбви, недоверия, отвращения и даже ненависти, когда жизнь и творчество креативной личности для примитивной личности становится предметом явной или скрытой злобы и презрения. Оба феномена имеют место быть и следовательно эволюционно оправданы.

Существует мир примитивных личностей и мир креативных личностей. Оба этих мира имеют право на существование. Невозможно заставить примитивную личность существовать по законам креативного мира, но также невозможно заставить и креативную личность существовать по законам примитивного мира. Есть дети и взрослые, есть мужчины и женщины, есть примитивные и креативные личности. Им суждено всегда жить вместе.

 

Окончание:   Становление воителя – не для всех. Часть 2

 
Чем больше решений вы вынуждены делать в одиночку, тем больше вы знаете о собственной свободе выбора.
Торнтон Уайлдер
Инновации – это то, что отличает лидера от последователей.
Стив Джобс